1 960 км

Русские журавли

История Петра Занина, который трижды сбежал из концлагеря, воевал во французском Сопротивлении и выжил в ГУЛАГе

В Томске почти 30 лет работает государственный музей «Следственная тюрьма НКВД». За эти годы сотрудники вместе в директором музея Василием Ханевичем собрали множество документальных и устных свидетельств об ушедшей вместе с ХХ веком эпохе: около 100 видеоинтервью, 300 рукописей, более 900 аудиозаписей. Многие из этих материалов не расшифрованы и не опубликованы для широкой аудитории. Томич Пётр Занин попал в плен к фашистам, несколько раз бежал из концлагерей, в том числе и из Бухенвальда, встретил любовь во Франции, поучаствовал во французском Сопротивлении. Потом вернулся на Родину и получил срок в исправительно-трудовом лагере в 25 лет за шпионаж в пользу Англии.

«Я питался амуницией кавалериста»

Родился в 1923 году. В 1941 году началась война и я был призван. Обучался четыре месяца в полковой школе, потом отправили на фронт в Подмосковье. Освобождал Лихославль, Торжок, Торопец, Осташково и другие. Участвовал в освобождении Ржева (бои подо Ржевом, крайне тяжёлые и кровопролитные, велись с 5 января 1942 года по 21 марта 1943 года — ЛБ), в спасении конной армии Павла Белова. В 1942 году мы оказались в окружении, пытались прорваться.

Воевать было сложно, не хватало боеприпасов, многие красноармейцы вообще не имели оружия. Одна винтовка-трёхлинейка на десять человек. Одного убьют — его винтовку берут другие. Я был контужен и попал в плен со многими своими однополчанами на станции Оленино. Поместили нас в полевой военный лагерь. Это такое поле, огороженное колючей проволокой, охраняемое немцами. Комиссаров и евреев сразу расстреляли. Еды не давали. Я питался амуницией кавалериста, отрезал немножко, мочил мочой и ел.

Через какое-то время я сбежал. Это было нетрудно, так как меня сами немцы отпустили. Они приняли меня за немецкого подростка, случайно попавшего в лагерь. Хотя мне было 18 лет, я выглядел на 12-13, владел немецким языком. Потом, правда, разобрались. Поймали, отправили в другой лагерь. Оттуда я опять бежал. Снова поймали.

Как рецидивиста, не подчиняющегося немецким порядкам, отправили в Германию, в концлагерь Бухенвальд (один из крупнейших концентрационных лагерей в Германии, располагавшийся рядом с Веймаром и Тюрингией — ЛБ). Перед этим провели через строй РОАсовцев (РОА, коллаборационистская Русская освободительная армия в составе Вермахта — ЛБ), дали мне 12 ударов. В концлагерь везли в товарных вагонах, обращались с нами плохо. Но мне было легче, знал немецкий язык и мог разговаривать с охраной из СС. Немцы таких заключённых выделяли. Иногда даже давали хлеб, сигареты. Я не курил, отдавал своим товарищам по несчастью.

В Бухенвальде набирали бригады для работы в карьере, туда я и попал. Затем меня отправили в подземные шахты, где собирались ракеты «ФАУ». Мне удалось раздобыть гражданскую одежду и сбежать из концлагеря. Чтобы не поймали, я выдавал себя за немца-подростка, у которого погибла семья. Добрался до границы Бельгии и Франции. Там познакомился с женщиной-француженкой, которая оказалась очень богатой. Стали жить как муж и жена. Полюбили друг друга. Она помогла мне набраться сил, откормила. Связала с подпольщиками из французско-бельгийского Сопротивления. Был пулемётчиком. В отряд русских бежавших военнопленных охотно брали. Мы дрались отчаянно. Доверяли самые тяжёлые задания.

Потом меня тяжело ранили в ногу, эвакуировали в Англию. Лежал в госпитале королевских ВМС недалеко от Лондона. Там уже узнал о победе над Германией. У меня было два пути: остаться во Франции со своей женой или вернуться в СССР и там долечиваться. Сработала ностальгия, захотелось послушать русских журавлей под русским небом. Выбрал второй путь, хотя жена-француженка не пускала и говорила, что в России ничего хорошего не ждёт. На комфортабельном пароходе в люкс-каюте прибыл в СССР. Затем добрался до Сибири, до родного колхоза. Так как знал немецкий язык, стал его преподавать в школе. И рисование. Не скрывал, где и как воевал, председателю колхоза говорил, что тот дурак и жулик. В итоге донос и 25 лет лагерей.

25 лет ГУЛАГа

В лагерях долго ещё вспоминал свою жену-француженку и её золотые слова, что русских журавлей можно слушать и под небом Франции с чашкой кофе в руках, а не с баландой за колючей проволокой.

Арестовали меня 30 мая 1948 года. Обвинили в измене и шпионаже в пользу Англии. Первоначально следствие вёл капитан Евстигнеев Александр Иванович. Мне предъявили обвинение по статье 58 (1б, п. 10, часть 2, п. 6) (государственная измена и шпионаж — ЛБ) и поместили в одиночную камеру. На первом допросе Евстигнеев спросил у меня как попал в плен и об участии в войне. Выслушав, он мне не поверил. И заставил давать объяснение в письменной форме. Пытался запутать: душил, пинал ногой в пах, бил по лицу, заковывал в кандалы.

Против меня свидетельствовали трое человек: Куликов Михаил Петрович — директор школы, в которой я учился до войны, двоюродный дядя Павел Самсонов — счетовод колхоза «Богатырь Сибири», и Мария Прищепа — учительница соседнего колхоза имени Стаханова, который находился в трёх километрах от моей деревни Новотроицк. Все три свидетеля подтвердили, что я вел антисоветскую агитацию, которая, в частности, заключалась в нелестных высказываниях в адрес колхозного руководства и в адрес лиц, представляющих органы советской власти в деревне Новотроицк.

Примерно в середине августа 1948 года капитан Евстигнеев ушёл в отпуск. Дело было передано следователю, старшему лейтенанту Александру Шонину. Шонин не развивал тему, начатую Евстигнеевым, так как уже всё было ясно следствию. Допросы тем не менее продолжались. Шонин, в отличие от своего коллеги, не трогал физически. Но часто ставил ногу на табуретку и сквозь зубы плевал в лицо. Шонин вёл следствие до 10 сентября 1948 года. Потом вернулся из отпуска Евстигнеев и начал подготавливать дело к суду. При этом с меня был снят пункт 6 (шпионаж). Большую часть времени я сидел в одиночке, передачи мне запретили из-за плохого поведения. Ко мне на свидание с передачами приезжал мой друг Кузьма Иванов, но ему было отказано. Книги, бумагу и карандаш тоже не давали. Иногда давали иголку и нитку.

Суд надо мной состоялся в Новосибирске 25 октября 1948 года. Прокурор Бессонов просил высшую меру наказания. Но адвокат повлиял на решение суда. В итоге 25 лет лишения свободы, пять лет высылки и пять лет поражения в правах.

После суда меня этапировали в Искитимский (Искитим — город в Новосибирской области — ЛБ) всесоюзный штрафной лагерь (спецлагпункт строгого режима). По прибытии в Искитим прошёл медкомиссию, которая учла моё состояние здоровья и направила работать в хозчасть. Потом снова медкомиссия. По её решению меня отправили на общие работы в известковый карьер. Там две недели проработал стрелочником. Затем с рельсов сошёл вагон и меня обвинили во вредительстве. И отправили в карьер бить известковый камень. Две недели бил камень без кандалов. Потом их надели, так как срок у меня был 25 лет. Работал в кандалах «made in USA», поставленных по ленд-лизу. На станции Ложки неоднократно грузили в вагоны известь в кандалах, несмотря на палящее летнее солнце. Респираторов не выдавали.

Потом меня этапом в «столыпине» отправили в Озерлаг в Тайшет. С запада этапировали уголовников и политических. Специально сажали вместе. Постоянно были стычки и поножовщина. По прибытию меня встретили трое конвойных. Через весь город вели с винтовками наперевес. После формальных процедур определили в барак, где находились больные и инвалиды. На пересылке я находился полтора месяца, потом направили в инвалидный лагерь на станцию Невельская. Там я был месяц, не работал. Потом направили в Вихоровку. Я сначала выполнял чертёжные работы при строительстве жилых домов. Затем меня и других заключённых отправили в командировку на Ангару в район подготовки строительства Братской ГЭС. Работал в кессонах две недели. Потом врачи освободили от работ из-за обострения базедовой болезни.

Оттуда меня перевели на другой лесоповал, где начальником был майор по фамилии Мишин. Садист. На разводе (караула — ЛБ) имел привычку ни с того ни с сего бить кулаком зэков по лицу. За невыполнение нормы лишал пайка и сажал в карцер. Я на этом лесоповале катал тачку с песком, кантовал бревна. Потом меня отправили в лагерный пункт на станцию Чука, где находился ДОК (деревообрабатывающий комбинат — ЛБ) Озерлага. Делал брусовые жилые дома, работал на пилораме.

Многие из заключённых, в основном уголовники, чтобы избежать этапа на Колыму или более тяжёлых работ, умышленно себя калечили. Так, Васька Мордаков, в прошлом горный техник и авторитетный человек в преступном мире, чтобы избежать этапа на Колыму, попросил своих дружков, чтобы те сломали ему руку.

Между уголовниками и политическими были частые стычки. Уголовники называли сидевших по 58-й статье «контриками». Многие из заключённых из числа политических нередко шли на самоубийство. Так, некий Константин, бывший инженер то ли из Рязани, то ли из Ульяновска, 35 лет, работавший вместе со мной в одной бригаде, не выдержал изнурительного труда, издевательств охраны и других уголовников и бросился под вагонетку.

Но особой жестокостью отличались стычки между самими уголовниками. В ту пору в их мире, если так можно было назвать, шла «гражданская война» («сучья война» — жестокая борьба в лагерях между группами заключённых, осуждённых за уголовные преступления, происходившая в лагерях в 1946-1956 годах — ЛБ). Нередко были сцены, когда пригонялся этап, а у ворот зоны воров уже встречали зэки их местного лагерного актива, которых остальные воры звали «суками». Происходили ожесточённые драки, которые заканчивались десятками смертей и множеством ран и увечий. При этом так называемые «суки» были вооружены ножами и пиками. Об этом знала лагерная администрация. Охрана никак не реагировала на эти ужасные вещи.

Я видел, как охранники разбивали молотками черепа умершим зэкам перед захоронением. Среди уголовников были случаи, когда вместо покойника за зону вывозился живой человек (такой оригинальный способ побега).

«Звёздочку за тебя дали»

Я некоторое время находился на работах на станции Кривощёково Ленинского района Новосибирска — на тарном лесоповале. Туда ко мне на свидание впервые приехал отец. Но свидание тогда не дали. Виделись мимолётом. В этом л/п я копал траншею для водопровода и канализации. Сил не было, болела раненая нога. У меня даже появилась мысль сломать себе ногу. Но потом медкомиссия, учитывая состояние здоровья, перевела меня и ещё нескольких заключённых в зону для работы в ширпотребе (работать в цеху, где производились предметы широкого потребления — ЛБ). Там я встретил своего родственника Александра Самсонова, который работал надзирателем.

Где-то в середине января 1950 года этапировали в Новосибирскую тюрьму по вызову майора Жижина. Цель вызова — внести коррективу насчёт пункта 6 (шпионаж). Дескать, произошла ошибка в следствии. Жижин вёл изнурительные допросы. Морально и физически издевался. Неоднократно загонял иголки под ногти. Однажды в кабинет к Жижину зашёл Евстигнеев. Он уже был майором. Показал на майорскую звёздочку и сказал: «Вот, Занин, за тебя дали». Жижин так ничего и не добился. Пункт 6 отпал.

Тогда же, в 1950 году, мне довелось в Тайшетской пересылке встретиться с певицей Лидией Руслановой. Она в то время отбывала срок и руководила художественной самодеятельностью. Позже, на станции Невельской, — и с мужем Руслановой, бывшим генералом Николаем Крюковым. Наши нары находились рядом.

«Занин, с вещами собирайтесь»

Когда умер Сталин, то на зоне завыли сирены, гудки. На время зэки остановили работу. Большое количество надзирателей пришли на территорию зоны, видимо, опасаясь, что будут беспорядки. На лицах большинства заключённых были слёзы. Кто плакал от горя, кто от радости. А в глазах охранников появилась растерянность. Через месяц в зоне стало кое-что меняться. Нам поставили железные койки с матрацами. Начали выдавать постельное бельё. Заменили одеяла, которые кишели паразитами. Улучшилось питание. Хлеб стали класть открыто в тарелки с расчётом на шесть человек. Охрана начала к нам более сносно относиться. Некоторые охранники даже угощали махоркой.

Летом 1953 года я заболел гепатитом. Меня отправили в центральную больницу Озерлага на станцию Новочунка. Там тогда главврачом была капитан медслужбы Конопелько Татьяна Васильевна — человечная, добрая женщина. Больница охранялась и была обнесена колючей проволокой. Ко мне туда приезжал отец. Дали трое суток свидания.

В 1954 году один из бывших заключённых, который раньше был адвокатом, написал от меня жалобу на имя Клима Ворошилова в Президиум Верховного Совета СССР. Жалобу я отдал своему отцу, который тайно вынес её из лагеря и потом отослал в Москву.

В 1955 году меня этапировали в Новосибирск для пересмотра дела. Подполковник Будачев, который вёл дела всех незаконно осуждённых по Новосибирской области, два раза вызывал меня к себе. Я сразу сказал, что если увижу на допросе кого-нибудь из людей, которые вели ранее следствие, ни на какие вопросы отвечать не буду. Будачев сказал, что эти люди уже определены на те места, которые они заслужили. Он спрашивал меня о мобилизации на фронт, о том, как со мной себя вели следователи, которые занимались делом. Никаких грубостей, срывов, кормили неплохо.

Потом Будачев исчез на неделю. Я всё это время нервничал из-за неопределённости, из-за того что обо мне забыли. В это время Будачев был на моей родине, в деревне Новотроицк. Двое суток пробыл в доме у родителей. Расспрашивал обо мне земляков. Всё это время я сидел в одиночке.

Затем меня перевели в общегородскую тюрьму, и я стал возмущаться и требовать перевода обратно на зону. Я был осуждённым, а не подследственным.

Справку об освобождении мне вручили 2 марта 1955 года. Слышу, кричат: «Занин, с вещами собирайтесь!» Я думал, что меня куда-нибудь переводят, но мне подали бумагу о реабилитации. Я заплакал, не мог расписаться.

Дома я узнал правду о том, кто на меня донёс. Мария Прищепа, которая была свидетелем против меня, рассказала, что её заставили свидетельствовать против меня.

Пётр Занин жил и работал в Томске. В августе 1994-го он был награждён юбилейной медалью Франции как участник народного Сопротивления. В 1995-м, во время визита французского посла Пьера Мареля в Томск, встретился с ним и получил приглашение посетить Францию. В октябре 1995-го побывал в Париже и встретился с товарищами по Сопротивлению, увидел могилу боевого товарища Ивана Баранова, спасшего ему жизнь.

Умер Пётр Занин в 2002 году в Томске, похоронен на кладбище Бактин.

Следите за новыми материалами