Этот текст мы публикуем в рамках проекта «Последний свидетель», который делаем по материалам Томского музея Следственная тюрьма НКВД
Владимир Павлович Абламский родился в 1911 году. Его отец Павел Абламский в начале ХХ века служил военным фельдшером при Иркутском госпитале, но больше всего в жизни он увлекался фотографией и в итоге открыл в городе собственный фотосалон. Во время Гражданской войны его направили военным фельдшером в Амурскую флотилию. В 1922 году после захвата Хабаровска генералом Молчановым семья Абламских эмигрировала в Харбин. Так Абламские оказались в эмиграции. Владимиру тогда было всего 11 лет.
«За несколько дней до ареста. Харбин»
В Харбине отец снова открыл фотографический салон, «известный всему городу», по воспоминаниям сына. Фотографировать Владимир выучился именно там, у отца. В 1930 он поступил в Гентский университет в Бельгии, где проучился три года. Закончить образование не успел, но хорошо выучил французский язык, который ему пригодился в лагере, где он невольно стал переводчиком у француза.
На фотографиях того времени — молодой Владимир — чемпион Харбина по фигурному катанию среди русских. Для соревнований он привез из Бельгии специальный свитер и трико. В архиве его фоторепортаж с соревнований конькобежцев, опубликованный во французском журнале. Часть его архива сейчас хранится в музее Истории Иркутска, куда его передала после смерти мужа вдова Абламского. Тут же — его лагерная тетрадь с зелеными чернилами (из «зеленки»), как воспоминание о лагерной учебе по устройству пилорамной машины.
Самодельный фотоаппарат «Киев системы „Пудель“», который Абламский сделал в лагере, в 2012 году историк фотографии, иркутский краевед Рудольф Берестенев передал в мемориальный музей. После смерти Абламского он приезжал к его вдове и записал воспоминания о нем.
«Всех поместили в барак, где до нас обитали японцы»
Абламского арестовали в сентябре 1945 года, прямо на улице, не сообщив об этом родным. Дома остались жена и дочь, сестра, родители. Отобрали все, что было при себе: часы, фотоаппарат, экспонометр, сняли обручальное кольцо, крестик, грудной штатив для фотоаппарата.
Этапировали Абламского прямиком в СССР, где он сначала попал в Севураллаг. В феврале 1949 года его перевели в Озерлаг, на станцию Топорок, в 46 км от города Тайшета Иркутской области. (О большом терроре и о том, как был устроен «Особый лагерь № 7 «Озерный» или Озерлаг и кто туда попадал, мы рассказывали в публикации «Он сказал: „Подождите, это какое-то недоразумение, я скоро приду“. Но не вернулся» и в материале «Разве нам ваша работа нужна? Нам надо, чтоб вы скорей сдохли»)
«Всех поместили в барак, где до нас обитали японцы, — это было сразу видно по чистоте, по восточным приметам, оставленным в строениях. Колючая проволока», — описывал позже свой лагерный быт Абламский.
Оказалось, что в Озерлаге было много выпускников Харбинского университета, получивших все ту же 58-ю статью — около двухсот человек. Там вообще было много иностранцев — военнопленных, интернированных немцев, прибалтов, англичан, испанцев, французов, венгров.
В Озерлаге заключенных постоянно перебрасывали с одного места на другое. «Помню, как нас перевозили на 317-й км — это Мостовая колонна (сейчас она под водой Братского водохранилища — ЛБ). Мы ехали туда три дня. Человек 18 — 20 „блатных“ заняли лучшие места в вагоне, а остальные ехали, скрючившись в страшной тесноте. До „параши“ добирались по головам» — вспоминал Абламский.
Женский портрет. Фото П. Н. Абламского. 1930-е. Собрание автора. Публикуется впервые
«На трассе дождя нет»
Заключенные работали на строительстве трассы Тайшет — Лена. В советских газетах писали, что ее строили комсомольцы. В начале июня в тайге появилась мошка — настоящий бич для заключенных, от которого не было спасения.
«Мы накрывались телогрейкой, когда ели, но не помогало. От укусов опухали, — вспоминал Абламский. — Ее было несколько разновидностей. Даже снег еще был, на солнце пригреет, и она вылезает. Чем мы только от нее не спасались: и соляркой, и дегтем. Усовершенствовали накомарник и вставляли в него обруч. А иностранцам, — немцам — приходили в посылках накомарники с зеленым тюлем. Или розовым. В них даже можно было курить сигареты. И крепкие были эти накомарники, как из конского волоса».
Но зимой было гораздо хуже — морозы опускались до минус 40-50 градусов. «Но в лагере существовала пословица: „На трассе дождя нет“, — писал Абламский. — Это значило, что работаем в любую погоду. Конвой („попки“) — в плащпалатках, а зеки работают под проливным дождем. Глина налипала на лопату так, что та из рук выскакивала».
Со стройки «Тайшет-Лена» Абламского перебрасывали в разные места, пока он не попал в колонну, которая строила будущий город Вихоревка в Братском районе. Там он познакомился с Михаилом Купцовым — замминистра хлопковой промышленности СССР — и очень ценил это знакомство. По воспоминаниям Абламского, бывший замминистра был крепким мужчиной с «характерной бородкой». Вместе они работали копали канавы — обустраивали будущую железную дорогу.
Абламский тогда не знал, что среди десятков тысяч заключенных Озерлага были певица Лидия Русланова и её муж, Герой Советского Союза, генерал Владимир Крюков, заслуженный советский писатель Борис Четвериков, писатель Юрий Домбровский, скрипачка, солистка симфонического оркестра Большого театра Надежда Кравец, дирижер Софийской оперы Вячеслав Кантутис.
Там, на зоне, Абламскому неожиданно пригодился его французский — он оказался переводчиком у такого же зека — француза де Сюрте. Тот нашел себе способ заработка — гадал зекам по руке, за это ему давали продукты, которыми он делился с Абламским.
От барака до места работы нужно было ходить пешком за 5 — 7 километров и эта дорога изматывала дополнительно. У Абламского началась дистрофия. «Я — крупный по размерам и работал без устали, — рассказывал он. — А как можно обойтись 1650 граммами хлеба? Меня направили в больницу в Братск. Фамилия заведующего была Беленький, а начальником был майор Этлин, с которым в будущем приходилось встречаться не раз. Заодно подлечил пупочную грыжу, заработанную еще на Урале».
Из больницы вернулся туда же, «на Вихоревку». Снова делали дороги, электростанцию и подъездные пути, прокладывали зимники, копали траншеи, строили узкоколейку, две ветки. И снова на работу ходила за 5 — 7 км пешком. Однажды на лесоповале Абламский увидел случай «саморуба», точнее — его последствия: пень, а на нем три отрубленные фаланги пальцев и кровь. Сам Абламский надсадился на столбах, которые зеки вкапывали в ямки и у него пошла кровавая моча.
Писать письма заключенным разрешалось два раза в год, но они все равно никогда не доходили. Кто-то из бывалых сидельцев посоветовал: надо написать в «Общество граждан СССР» в Маньчжурии. Абламский так и сделал. Написал что-то вроде: «Прошу передать моим родным просьбу прислать теплое белье и переслать посылку на п/я 215-011».
Через некоторое время ему пришла первая весточка с воли — посылка. На ней был почерк матери, китайские марки. Мама прислала теплое трофейное белье, три носовых платка, кашне и пачку сахара. Теплое белье сильно выручило и Владимир берег его как самую большую свою драгоценность. Все остальное пришлось обменять на еду. Но самое главное — он узнал о своих близких, а они — о том, что он жив.
«И стал я доходягой»
Морозы той зимой были жуткие. Абламский бегал собирать сушняк для костров конвоирам, когда заключенные строили железнодорожный магазин (он до сих пор стоит в центре Вихоревки — ЛБ). «И стал я доходягой. Поддошел я до того… Меня, как говорится, колыхало, — говорил Абламский. — И стал задумываться, как бы не умереть и найти место „потеплее“. Через знакомого устроился разгружать уголь — тоже несладкая жизнь, но все же там понемногу откормился».
Спасла его «рационализаторская жилка» — Владимир отремонтировал испорченный фабричный насос, которым стали перекачивать каустик. В итоге вместо ручного, сопряженного с опасностью труда, у зеков появился механизированный.
«Дело пошло быстрее — плюс бригаде, и я отъелся, — вспоминал Абламский. — Ко мне стали обращаться и за другими делами. Старику-бригадиру из вольных я соорудил приспособление к велосипеду в виде тяги и шарикоподшипников, так что он и его зять могли ездить по рельсам, резко сокращая путь до дома и не боясь бездорожья. Старик был доволен». Для внуков бригадира он делал деревянные наганы, пистолет — для детей начальника санчасти. Задумал сделать ППШ, но не удалось.
«Рационализатор из меня так и лез, — писал в мемуарах Абламский. — Я предложил сделать в зоне разборные нары, что было удобно и паразитам-клопам невыгодно». В результате он попал на Доску почета, и его средняя выработка составляла 125%.
Только более-менее дела пошли в гору, как Абламского перевели на другую стройку — будущего города Чуна. И снова пилили «баянами» (двуручными пилами — ЛБ) лес, строили 25-километровую узкоколейку, маркировали лес.
«Вдруг я увидел, как по рельсам едет „мой“ велосипед»
Но наступил 1953 год, умер Сталин и повеяло переменами. На зоне ослабили режим, отменили ношение номеров, разрешили заключенным писать письма два раза в месяц.
Абламский смог написать родственникам в Харбин и получил ответ. Оказалось, что жена Лидия не дождалась его, второй раз вышла замуж. Мать связалась с родственниками в Кировской области и оттуда Абламскому прислали посылку с брюками. Он их променял на часы «Молния».
После Чуны Абламского перевели в Анзеб, где он неожиданно встретил много земляков из Маньчжурии. Здесь было больше техники, чем на строительстве железной дороги. Был даже погрузочный агрегат, похожий на кран, который умел поднимать бревна. Называли его «стрела Бабинова», по имени инженера-зека, который его изобрел из того, что было.
Весной 1955 года Абламский снова оказался в Вихоревке, уже в третий раз. «Выгрузили нас из вагонов, и вдруг я увидел, как по рельсам едет „мой велосипед“, а за ним еще такой же!» — вспоминал он.
В столовой изумился, увидев куски хлеба на подносах. Стало вдоволь рыбы камсы, из нее даже делали котлеты. Впервые за все лагерные годы Абламский стал наедаться. «Отчего на этой колонне было так с питанием? Думаю, что из-за немцев, — рассуждал Абламский, — Их было много в зоне. Западные немцы получали роскошные посылки с родины и работали на 5%, а восточные работали на всю катушку.»
В связи с немцами вспоминал он еще один случай. Начальство в лагере очень любило образцовость и украшательство, а один из немцев предложил сделать в лагере клумбы. Он украсил их битым стеклом, обложил кирпичом и посадил цветы. По утрам, во время утреннего развода зеки наслаждались благоуханием ночной фиалки. Казалось, что это запах из другого мира. Но однажды у проходной положили труп заключенного, застреленного при побеге. Он лежал как напоминание другим зекам, что бывает с теми, кто попытается сбежать. Во время утреннего развода с мертвеца снимали рогожку, которой он был прикрыт и тогда смрад от разлагающегося трупа трупа и аромат ночной фиалки перемешивались. Этот запах Абламский запомнил на всю жизнь.
Осенью 1955 года заключенных Озерлага расконвоировали. В этот период Абламский сам собрал свой легендарный фотоаппарат-видеорегистратор «Киев системы „Пудель“» и начал фотографировать лагерную жизнь.
На зоне появилось небольшое футбольное поле, а вместе с ним команды немцев, мадьяров. Играли в волейбол. Появились театральные постановки. В ларьках можно было купить на деньги 900 г хлеба. Люди оживали.
В 1953-1954 годах в СССР начали пересматривать и отменять решения по политическим статьям против иностранцев. В 1956 в Вихоревке начала работать специальная комиссия по пересмотру дел политзаключенных. Иностранцев из Тайшетлага сначала отправляли в Москву, а потом — домой.
«Съемки против света»
Абламского освободили 23 августа 1956 года. В лагерях он отсидел 11 лет.
К тому моменту он стал очень плохо видеть и с трудом разбирал слова на бумаге, врученной в конторе лагеря: «Дело по обвинению Абламского Владимира Павловича, 1911 г.р., до ареста 12 сентября 1945 г. проживающего в Харбине, пересмотрено, и по решению Комиссии Президиума Верховного Совета СССР из мест заключения освобожден 25 августа 1956 г. как необоснованно осужденный по политическим мотивам. По данному делу Абламский В. П. реабилитирован полностью».
«Так окончились мои скитания по Озерлагу, — писал он уже в конце своей жизни. — Что я вынес из них? Я верил в бога, но сейчас, после всего пережитого, — не верю. За все мои страдания бог послал мне счастье, освободив меня, но нет… ушла жена, я повидал столько горя, столько смертей, столько невинных. И он не помог…»
Возвращаться ему было некуда — родители бежали от коммунистического режима второй раз, теперь уже — из Китая в Австралию. Жена вышла замуж и тоже уехала из Маньчжурии.
Абламский получил 500 рублей подъемных и остался достраивать ДОК в Вихоревке.
Бывший сосед по лагерным нарам познакомил Абламского со своей родственницей, на которой Владимир и женился, усыновив ее 10-летнего сына. Как и многие другие освобожденные зеки, поселились они тут же, в бывшей зоне. Под жилье приспособили брошенную за ненадобностью избушку.
С фотоаппаратом Абламский не расставался больше никогда. Он фотографировал, как менялась жизнь в Сибири. Его серия снимков строящегося города Братска на стала дипломантом на Берлинской фотовыставке в 1971 году. Автору вручили диплом первой степени и медаль. Денег, а главное возможностей, которые открылись, хватило, чтобы съездить в Австралию — увидеть родителей и сестру Таню и вывезти харбинский фотоархив.
Уже в 1990-х в Братск приехали французские документалисты, чтобы проехать по маршруту Тайшет-Братск-Вихоревка и собрать материал о сталинских репрессиях. В 1994 году на фестивале IDFA прошел показ фильма «Сибирь. Съемки против света» Мишеля Доэрна, главным героем которого стал фотограф из Вихоревки Владимир Абламский. Фильма нет в открытом доступе.
Умер Абламский в 1994 году. Практически ослепнув под конец жизни, он все равно продолжал снимать жизнь. И свои последние фотографии сделал летом 1994 года на вокзале, когда в Вихоревку по Транссибу приехал бывший узник ГУЛАГа — писатель Александр Солженицын, возвращавшийся в Россию из вынужденной эмиграции.
