Этот текст мы публикуем в рамках проекта «Последний свидетель», который делаем по материалам Томского музея «Следственная тюрьма НКВД».
Мария Котова родилась незадолго до революции в кемеровском селе Алчедат. Она росла в большой крестьянской семье, где под одной крышей жило 15 человек. Котовы тогда только переехали в Сибирь, воспользовавшись условиями столыпинской аграрной реформы — переселенцам из центральной России на новом месте тогда давали свободную землю и подъемные средства, чтобы начать новую жизнь. За пару десятилетий Котовы выстроили крепкое хозяйство: развели пасеку, выращивали хлеб и лен, держали скот. Работали сами и нанимали других крестьян, когда своих рук не хватало.
«Он велел молчать и через два часа освободить дом»
В начале 1930 года в СССР началась кампания по уничтожению крестьян-собственников как класса — так называемое «раскулачивание». Формально кулаками называли тех, кто использовал наемный труд, но фактически под это определение попадали все более или менее состоятельные крестьяне. Еще в годы Гражданской войны кулаки массово боролись с большевиками, так как им были совершенно чужды идеи о национализации земли и уравнительном землепользовании. Но даже после победы в войне советская власть еще несколько лет терпела кулаков, так как они платили приличные налоги и обеспечивали страну продуктами сельского хозяйства. Постепенно законы в отношении крестьян-частников ужесточали, а в 1930 году их решили полностью ликвидировать — власть видела в кулаках угрозу своей власти в деревне.
В январе 1930 года Котовых признали кулаками, у них отобрали все имущество, дом, 22 гектара земли и 36 голов скота, лишили гражданских прав и приговорили к высылке почти всю семью: от престарелых родителей до несовершеннолетних детей.
Марии в тот момент было 16 лет: «Военный в кожаной куртке пришел в дом с бумагой. Громко зачитал ее. Бабушка запричитала. Он велел молчать и через два часа освободить дом. Поднялась суета. Отец сел на лавку, обхватил голову руками и сидел недвижимый. Мама металась по дому, хватала какие-то вещи. Ребятишки плакали. А бабушка снимала иконы со стены и читала молитвы. Дед открыл сундук, вытащил николаевские деньги и начал распихивать за пазуху. Мне было страшно. Я не понимала, что случилось».
Глава семьи с престарелыми родителями, женой и дочерьми сперва переехал в город Мариинск. Там на оставшиеся деньги Котовы купили жилье, но через месяц и его у них отобрали. Вместе с другими раскулаченными их погнали еще дальше — в деревню Комаровку в Томской области. Когда семья добрались до места в глухую деревню, стояла зима. Котовых заселили в землянку, а родителей отправили на раскорчевку пней — за тяжелый труд платили мукой, которой было так мало, что ее приходилось смешивать с лебедой, чтобы не умереть с голоду.
Еды не хватало, поэтому приходилось выменивать на продукты немногие оставшиеся вещи. Но в деревне находились и те, кто несмотря на собственную нужду и страх быть наказанными за помощь раскулаченным, тайком делились с ними пищей.
Из-за голода, холода и непосильного труда Котовы начали умирать один за одним: «Первым умер дедушка, — вспоминала потом Мария. — Потом однажды утром бабушка не поднялась с постели. Родители уволокли ее на тряпке в лес. А тряпку-то домой принесли. Ею укрывались. Мама слегла. Подозвала меня к себе. Перекрестила. Наказала: „Выживи. На жизнь не злобься. И девчонок спаси. Ты сможешь!“ И ее не стало. У меня даже слез не было. Мы с отцом — он уже еле ходил — дотащили ее до березового лесочка. Ямку в снегу сделали. Снегом засыпали. А через несколько дней уже мне с маленькими двумя сестренками пришлось и отца туда же уволочить на дерюжке. Я ничего не чувствовала. Казалось, что это не со мной происходит. А вместо сердца камень какой-то. Отупение и безразличие».
Соседи не позволили сиротам умереть от голода, хотя у самих каждая крошка была на счету: «Горе было в каждой землянке. За зиму столько народу перемерло!» Весной девочек отправили на сельхозработы, там в поле они собирали и ели крапиву с саранками — за счет них выжили. А дальше Марии посчастливилось устроиться на работу в больницу: присматривать за больными и разносить лекарства. С тех пор жить сестрам стало немного легче.
«Строгость была. Живой, мертвый — выходи на работу»
Накануне войны в деревню привезли ссыльных украинцев. Мария влюбилась в одного из них, Григория Слесаренко. Молодые начали жить вместе, у них родился сын, но жениться власти им не позволили. Когда началась война, Григория забрали на фронт, а двух несовершеннолетних сестренок Марии отправили на работы в Новосибирскую область.
Сама она с ребенком на руках осталась в колхозе, занималась заготовкой корма для скота: «Строгость была. Живой, мертвый — выходи на работу. У меня сынишка сгорал от скарлатины. Лекарств нет. Мечусь вокруг него. Не помню себя от горя. А комендант с плеткой. По сапогу постукивает, и грозит в каталажку запрятать, если не пойду на работу. Да председатель колхоза заступился. Пошел со мной в медпункт. Получила разрешение около ребенка три дня побыть».
После войны Григорий вернулся в Сибирь, но вскоре получил право вернуться на родину. Молодые не были расписаны, так что власти не позволили Марии уехать вместе с ним — так она вновь осталась одна с ребенком на руках. Повзрослев, сын искал отца, но больше никогда его не увидел.
Спустя время Мария вышла замуж за кузнеца Семена Крохина. Им разрешили построить собственный дом рядом с селом Парбиг в Томской области. В самом селе раскулаченным селиться было запрещено, поэтому заняли небольшую болотистую низину неподалеку. За сезон раскорчевали лес на участке, поставили сруб и к зиме заселились в новый дом. В этом браке у Марии родились две дочери.
«Ты бесовское надела на себя!»
Спустя годы дети Марии Котовой посетили деревни, в которых прошла жизнь их матери: дом в Парбиге оказался заброшен, а деревня Комаровка и вовсе исчезла без следа. Могилы предков им найти так и не удалось. «И до сего дня их души не упокоены, не отпеты. Сколько таких душ в родном крае не предано земле? Сотни?! Но забыть их мы не можем», — рассказывает дочь Марии Котовой — Наталия, записавшая историю своей матери с ее слов.
Мария Котова ушла из жизни в свой 85-й день рождения. И хотя Наталия провела рядом с матерью почти всю жизнь, подробности событий 1930-х годов долгое время были ей неизвестны. В советские годы о раскулачивании почти не разговаривали, как это часто бывало в семьях репрессированных: «Мы знали друг о друге много. Но одна страница жизни — время раскулачивания и ссылки, оставалась в забвении. Мама пыталась время от времени что-то рассказать, но натыкалась на наше непонимание и нежелание слышать».
Однажды в детстве, когда Наталию приняли в пионеры и повязали на шее красный галстук, она прибежала в нем домой. Мать сорвала галстук и бросила в печь со словами: «Ты бесовское надела на себя!». А дочь в ответ обозвала мать кулачкой и разрыдалась. Тогда Мария Котова купила дочери новый галстук, сказав, что не хочет навредить детям.
И только в 1990-е годы, когда приняли закон о реабилитации ссыльных, Наталия Котова стала интересоваться судьбой своей семьи: «Как будто завеса упала с глаз. Сострадание, боль за родных людей, изгнанных из отчего дома, потерявших близких людей, переживших голод, холод, нищету и унижения, жгучее желание покаяться за свою глухоту и попросить прощения — вот что я начала чувствовать. И, слава Богу, что не слишком поздно! Могу рассказать другим то, что узнала от мамы. Чтобы и вы знали».
Сейчас воспоминания Марии Котовой, записанные с ее слов дочерью, выложены в открытом доступе на сайте Томского мемориального музея «Следственная тюрьма НКВД», вместе с сотнями других свидетельств жертв сталинских репрессий.