Этот текст мы публикуем в рамках проекта «Последний свидетель», который делаем по материалам Томского музея «Следственная тюрьма НКВД».
«Сегодня вам надлежит заготовить 20 быков»
До революции Ахмет Ильясов работал грузчиком в Томске. В 1917 году он вступил в партию большевиков и пошел вверх по партийной лестнице. К 1937 году он уже занимал должность главы райисполкома партии в Колпашевском районе Томской области.
Летом 1937 года Ильясова вместе с первым секретарем райкома вызвал к себе начальник районного НКВД. Он зачитал им шифровку: «Сегодня вам надлежит заготовить 20 быков». Ильясов сперва не понял, о каких быках идет речь и почему обратились именно к нему, да еще и в режиме секретности. Он смотрел на чекиста «как школьник» и ждал объяснений.
«Я без вас уже подобрал десять человек из колхозов, а вы теперь добавляйте своих. Пять из райкома и пять из райисполкома», — пояснил тот. Только в этот момент Ильясов понял, «о каких «быках» идет речь в шифровке, и «ужас заледенил руки, ноги и язык».
Ошеломленные партработники попытались объяснить, что среди их однопартийцев никаких врагов народа нет, но начальник НКВД быстро оборвал их: «Будете уклоняться от помощи — я и вас в список внесу». После этой фразы Ильясов с коллегой уже не пытались перечить и послушно внесли в список десять фамилий. Первой их жертвой стал глава районного оргкомитета партии — он был женат на дочери священника.
В тот день Ильясову казалось, что хуже уже быть не может. Да, он спас свою жизнь, но какой ужасной ценой? Однако, вспоминал он: «На следующий день опять звонок, и опять нужно „заготовить 20 быков“, на третий, четвертый… десятый день. С нашей помощью были обезглавлены все колхозы, совхозы, опустели райком, райисполком. Не обошлось без потерь в леспромхозе, в пекарне, школе и больнице. Больше 200 человек из района забрали, а шифровки все шли. Бывало, сидим втроем и водим по спискам жителей района пальцами: кого бы еще найти, к кому хотя бы за что-то придраться можно? Трудно произнести, в кого из-за страха за свою шкуру я превратился».
В последний день на своем посту Ильясов внес в список собственного заместителя, главу земельного отдела и директора школы: «Писал и надеялся, что не посмеет он всех троих, видных людей района, забрать. А чекист прочитал фамилии и похвалил меня: „Наконец-то! Осмелился главную контру разоблачить! Молодец!“».
В тот день Ильясов сошел с ума, и ему пришлось вызывать скорую. Полгода он провел в психиатрической клинике, но после выздоровления вернулся на партийную службу. Лишь в 1954 году, накануне смерти, он наконец осмелился рассказать правду и покаяться в том, что совершил. Полный текст его воспоминаний сегодня доступен на сайте томского музея «Следственная тюрьма НКВД».
«Одного „ничего не знающего“ на раскаленный котел посадили, быстро заговорил»
Все люди, внесенные Ильясовым в списки «врагов народа», попадали в следственную тюрьму НКВД в Томске. Одним из следователей там был Антон Карташов. Еще во время учебы в Томском университете его пригласили на работу в следственные органы. «Большой радости я тогда не испытал. Но отказаться от службы было невозможно, так как сразу получал штамп „политически неблагонадежного“, а это было в те времена чревато самыми серьезными последствиями», — вспоминал он.
К 1937 году Карташов уже был лейтенантом и расследовал политические дела — по 20–25 штук в день. Но даже при такой скорости он не справлялся с потоком новых арестантов. В итоге в камерах, рассчитанных на десять человек, скапливалось больше сотни.
Начальник Карташова, капитан Овчинников, «служака без принципов», требовал вести следствие еще быстрее. «Я его не уважал, но боялся. Когда надо было получить наиболее важное показание, доставляли арестантов к нему — они у Овчинникова язык-то быстро развязывали. Одного „ничего не знающего“ голой задницей на раскаленный котел кочегарки посадили — быстро заговорил. Некоторых, когда пол над котельной железный сделали, в эту подсобку запирали: так пол от котла раскалится, а они там в голом виде пляшут. Все расскажешь, когда паленым мясом запахнет, да еще и своим. Все, что знал, чего не знал», — вспоминал Карташов о методах следствия.
Мало того что следователи не успевали разгребать новые дела, так томский городской прокурор еще и браковал часть дел, возвращая их на доследование: «Такой дотошный был, все ему не так, все не эдак, придирался. Вот и допридирался. Когда сам попал к нам в качестве арестанта, то быстро заговорил — такая контрреволюция скрывалась в нем. Его сначала поджарили, а затем подморозили — тоже специальная холодильная камера была. Лоск с него и жир быстро сошли».
Несмотря на весь ужас происходившего, Карташов мог вспомнить лишь один случай побега из томской тюрьмы в 1937 году: «Их там в подвале человек 150 сидело, из них один уголовник. Так он здоровый был, черт, решетку раскачал и выдрал из окна, а окно на улицу выходило. Ну и говорит контрам: „Кто со мной? Бежим, все равно не выпустят, убьют“. Он убежал, а больше никто из этих дураков-контриков не побежал. Остались в камере, а он с концами. Так и не нашли его».
Иногда к Карташову на следствие попадали его родственники или односельчане. Их он никогда не жалел и «всех подводил под расстрельные статьи, чтобы разговоров не было». Но однажды все же сделал исключение: «Дядю своего пожалел, вместо расстрела срок ему 20 лет накрутил». Когда Карташов был маленьким, дядя брал его с собой на охоту, научил стрелять.
«Думал, за столько лет в лагере подохнет, а у меня совесть будет чиста, — вспоминал Карташов. — А в нашей работе жалости не должно быть. Вот и пострадал за свою доброту. Когда Берию разоблачили, многих из органов вычистили, и меня тоже уволили. Оказался я на улице, образования, специальности никакой. Но нашлись добрые люди и направили меня в родную деревню председателем колхоза. Как-то раз верхом на лошади ехал. Вдруг выстрел из кустов. Стреляли в меня, а попали в лошадь. А я потом узнал, что дядя мой 20 лет отсидел и вернулся. Убить меня хотел. Доказать ничего не удалось, но, пока он не умер, я в родных краях не рисковал появляться, да и не тянет меня туда. В Томске мне работу подыскали, адвокатом устроили, так до пенсии и проработал».
Кроме случая с дядей, Карташов не жалел ни о чем, что совершил в 1937 году. Уже в годы Перестройки он подвел такой итог своей работе: «Мы с врагами неразоружившимися боролись, наша задача была выявить их и обезоружить, чтобы людям остальным спокойно жилось». Его воспоминания сегодня также находятся в открытом доступе.