Этот текст мы публикуем в рамках проекта «Последний свидетель», который делаем по материалам Томского музея «Следственная тюрьма НКВД».
«Он был обаятельным человеком»
Антонина Алексеевна Шелкунова родилась в 1914 году в семье русских переселенцев в Харбине. Сам город тогда только что основали по приказу российского правительства как плацдарм для колонизации северного Китая. А после разгрома белогвардейцев на востоке России Харбин принял десятки тысяч беженцев, став главным оплотом антисоветской эмиграции в Азии. Из-за этого советские власти с одной стороны относились к харбинцам с подозрением, с другой — постоянно приглашали их покаяться и вернуться на историческую родину.
Семья Шелкуновых в Гражданской войне не участвовала. Глава семейства скончался в начале 1917 года, после чего семья, мать и трое детей, жили впроголодь. Отчаявшись найти работу, мать в 1926 году приняла приглашение советского правительства и переехала с детьми в Омск. Вскоре после переезда женщина скончалась. Оставшись одни, дети едва на умерли от голода, но старший из них, 16-летний брат Антонины, устроился на работу продавцом в универмаге и там быстро пошел по карьерной лестнице, в итоге став директором магазина. Благодаря ему дети смогли выжить.
Шелкунова окончила сельхозтехникум и уехала работать в колхоз на Горном Алтае. Там в те годы было много ссыльных коммунистов, жертв внутрипартийной борьбы в ВКП(б), и по работе девушка часто с ними пересекалась. В 1932 году 18-летняя Антонина собралась в Новосибирск поступать в университет на биолога. Один из ссыльных попросил ее передать в город письмо своему товарищу Николаю Муралову. Муралов был старым большевиком, участником восстания 1905 года, несколько раз сидел в царских тюрьмах, а в годы Гражданской войны руководил Московским военным округом. Но в 1927 году его исключили из партии за поддержку Троцкого и отправили на второстепенную должность в Новосибирске.
При встрече Муралов, ему тогда было 55 лет, произвел на Антонину хорошее впечатление: «Он был обаятельным человеком. Красивый. Безукоризненный русский язык. Широкая культура. И никаких разговоров ни о каком троцкизме. Бывала у него. Он много затрагивал тем, по которым мне с ним можно было заниматься, потому что он по образованию хромал. Главная тема была литература, как всегда в интеллигентной среде». На первом курсе Антонина часто заходила в гости к Муралову, на втором она перевелась на томский биофак и уехала из Новосибирска. Из Томска она прислала ему новогоднюю открытку — на обороте было ее имя и обратный адрес. На этом их знакомство закончилось.
«Я говорила следователю, что возмущена сталинским законом о привлечении детей к уголовной ответственности»
Спустя три года, в ночь на 14 марта 1936 года в комнату Шелкуновой пришли с обыском. Она не могла понять, что происходит, и думала, что это какая-то ошибка. Когда ее попросили пройти в отдел, она спросила: «Мне ничего брать с собой не надо? Меня, наверное, на днях отпустят?» Ответ был: «Нет. Вряд ли это будет так скоро. Возьмите все, что вам там понадобится».
Во время следствия Шелкунова сидела в одной камере с пожилой акушеркой, которую обвиняли в получении финансирования из-за рубежа. У нее были родственники в Харбине, которые иногда присылали по почте деньги, чтобы поддержать бабушку. Поначалу Шелкунова думала, что и ее арестовали из-за харбинского происхождения, хотя на момент переезда в СССР ей было всего 12 лет.
На допросе выяснилось, что причина внимания к ней — новогодняя открытка, которую нашли во время обыска у Муралова. Того обвинили в участии в троцкистском заговоре, следователи пытались вскрыть якобы созданную им тайную организацию.
Антонина не была троцкисткой, хотя политика Сталина ей действительно не нравилась. Во время работы в колхозе быт новоиспеченных колхозников произвел на нее удручающее впечатление: «Я об этой коммуне без ужаса не могла вспомнить. Казарменный социализм. Грязные столы, какие безнадежные лица. Ни смеха, ничего. Плачут женщины, потому что не хотят расставаться с коровой, с курами».
Больше всего Шелкунову злило введение всех степеней уголовной ответственности вплоть до расстрела для детей с 12 лет: «Я говорила следователю, что возмущена сталинским законом о привлечении детей к уголовной ответственности и требовала, чтобы он об этом писал. А он не писал, потому что у него был сценарий: троцкизм, Муралов. И ему лишняя канитель совсем ни к чему была. Я ему говорила, что Муралов со мной ни о каком троцкизме не разговаривал. Мы говорили о литературе, о сельском хозяйстве».
Шелкунова спрашивала следователя, почему, если она была членом контрреволюционной организации, об ее участии в ней не осталось никаких следов, кроме той злополучной открытки. Ей ответили, что «организация была настолько засекреченной, что никто из ее членов и не знал никого, кроме самого Муралова». Его в итоге признали одним из лидеров «антисоветского троцкистского центра» и расстреляли.
Шелкуновой, по ее словам, повезло попасть под арест до начала большого террора, пока следствие и суд еще проводили хоть в каком-то виде. Обоих ее братьев в 1937 году схватили, осудили и расстреляли всего за пару месяцев. Их обвинили в связях с харбинской антисоветской эмиграцией, хотя на момент отъезда из Китая старшему было пятнадцать, а младшему девять лет. Следствие же по делу Антонины продлилось больше двух лет. Первый следователь, который начал дело, так и не успел довести его до конца, потому что его самого в 1937 году арестовали. Второй следователь завершил дело, но и с ним Антонина встретилась через несколько лет на Колыме — он тоже сидел. В итоге Шелкуновой дали восемь лет лагерей за «участие в контрреволюционной организации» — ей в тот момент было 24 года.
«Я отсидела восемь лет и еще два дополнительно»
Из тюрьмы девушку повезли этапом на Колыму. В арестантском вагоне в одной камере с ней оказались журналистка, врач, жена директора завода и два биолога — интеллигентная и приятная компания, по воспоминаниям Антонины. Весь путь до Владивостока женщины страдали от жажды, так как в сутки на человека давали лишь одну кружку воды. Одна из сокамерниц, видя, как тяжело девушка переносит жару, каждый день давала ей сделать глоток из своей кружки.
На Колыме Шелкунова сперва рыла траншеи для прокладки труб: «Работа была тяжелая и длилась 12 часов в день. Ночью не давала спать боль в руках, не привыкших к тяжелой работе». Затем ее перевели на работы в совхоз: «Там нас ждала работа по 12-14 часов в сутки. 12 часов — основной рабочий день, и два часа — на строительстве теплиц. И все-таки в совхозе была, хоть и тяжелая, но терпимая жизнь! Я была самая молодая и поэтому работала на самых тяжелых работах — корчевала пни, загружала теплицы землей и торфом. Морозы стояли 50-60 градусов».
Восьмилетний срок Антонины подошел к концу весной 1944 года. Когда она сказала руководству лагеря, что ее пора выпускать, ей дали ответ, что она останется в лагере до конца войны. Спустя год, когда закончилась война, она снова напомнила о том, что ей давно пора на свободу. Но ей ответили, что она останется в лагере до особого распоряжения. И только спустя еще год, в 1946 году ее наконец освободили. В итоге она отсидела десять лет вместо восьми.
После лагеря Шелкунова осталась жить в Магадане, работала сортировщицей в химической лаборатории, вышла замуж и родила двоих детей. А в 1956 году власти пересмотрели дело и реабилитировали ее за отсутствием состава преступления.
Антонина Шелкунова прожила 81 год. Свои воспоминания она рассказала под запись в 1989 году — сейчас эта стенограмма выложена в открытом доступе на сайте томского музея «Следственная тюрьма НКВД».