Этот текст мы публикуем в рамках проекта «Последний свидетель» по материалам музея «Следственная тюрьма НКВД»
«Я пришел в школу молодым романтиком»
В 1973 году 26-летнего москвича Олега Михалева отправили работать по распределению заведующим агитпунктом в одну из школ Алма-Аты. «Я пришел в школу молодым романтиком, полагая, что в ней нужно воспитать человека прежде всего. Это полностью расходилось с официозной концепцией, в которой работа учителей определялась процентом успеваемости. В Алма-Ате просто уродовали детей», — таким было его первое впечатление от школы.
Вскоре Михалев узнал и о школьной коррупции: «Я столкнулся с местной мафией с заведующим ГорОНО во главе. Директор вместе с завГорОНО просто грабили школу. Этот механизм действовал в школах всего города. Я восстал против этого и немедленно был уволен. Восстановился через суд и снова вступил в схватку. От меня пытались откупиться квартирой. Затем однажды днем меня арестовывают, привозят в тюрьму, обвиняют в каких-то преступлениях, о которых мне ничего не известно, и признают невменяемым».
«Тебя превращают в безгласное животное»
Признание невменяемым в брежневском СССР стало главным инструментом борьбы с инакомыслящими. Властям такой подход оказался выгоден по нескольким причинам. Во-первых, можно было избежать публичного суда, на котором обвиняемые критиковали бы советский строй. Во-вторых, сами диссиденты становились в глазах общества сумасшедшими, слова которых нельзя воспринимать всерьез. В-третьих, лечение, в отличие от тюрьмы, не было ограничено конкретными сроками, так что человека можно было изолировать от общества на любой срок. В то же время страх людей перед карательной психиатрией ничуть не уступал страху перед лагерем.
Самым распространенным диагнозом в делах диссидентов была вялотекущая шизофрения. Ни западные психиатры тогда, ни российские сегодня, существование такой болезни вообще не признают. Дело в том, что ее симптомы настолько размыты, что при желании их можно найти у любого человека. Для «лечения» больных тогда использовали препарат сульфазин. Он вызывал у пациентов сильные боли и воспаление. В начале ХХ века среди врачей действительно бытовала теория о том, что воспалительный процесс помогает снять психоз, но на Западе от нее быстро отказались, а вот в позднем СССР она получила второе рождение.
«Если вы как-то не так себя повели, вам вкалывали сульфазин, и вы два дня корчились от боли с температурой 42 градуса», — вспоминал другой диссидент, Владимир Буковский, тоже прошедший принудительное лечение. Точные масштабы карательной психиатрии в СССР неизвестны, так как большая часть документов все еще засекречена. Но известно, что обвиняемых по политическим статьям признавали невменяемыми в 40 раз чаще, чем обычных уголовников.
Получив диагноз невменяемого, Михалев провел пять лет на принудительном лечении в разных клиниках, от Москвы до Южно-Сахалинска. В больницах его часто избивали, а перед каждым переездами сотрудники КГБ проводили с ним «душеспасительные беседы». «Тебе устраивают социальную обструкцию, тебя превращают в безгласное животное. Я не мог смириться с тем, что уходит жизнь, что нет семьи, детей, не потому, что у меня преступный характер, а в силу преступности самого государства, которому во имя коммунистической идеологии наплевать на человеческие ценности», — вспоминал Михалев те годы.
«Я получил оружие против этой силы, считающей всех нас рабами»
Вернувшись, наконец, на свободу, Михалев свел знакомство с пилотами легкомоторных самолетов, так называемых «кукурузников». На собственные деньги он брал у них частные уроки пилотирования. Изначально, по его словам, он даже не планировал побег: «Я не планировал угона. Научившись летать, я обрел внутренний покой. Я получил оружие против этой всепроникающей силы, считающей всех нас рабами».
Но когда Михалев записался на курсы в алма-атинское общество авиалюбителей, на него организовали нападение. Его избили до такой степени, что три месяца он провел в больнице, а когда выписался, его вновь вызвали в КГБ для «душеспасительной беседы». Там ему объявили: «Михалев, это был твой последний звонок». После этого бывший учитель решил бежать из СССР на самолете: «Не моя преступная воля, но непрерывное преступление против меня приводило к поиску путей ухода из этого государства нелегально, потому что все другие пути были обрезаны».
В советской истории было лишь три громких случая, когда люди бежали из страны на кукурузнике. Первым, в 1967 году это пытался совершить бывший военный летчик Павел Скрылев. Он угнал самолет с аэродрома в Грузии, пробравшись туда через дыру в заборе и взломав блокировку на моторе. Беглец направился в Турцию, но в небе над Черным морем его сбил бросившийся в погоню советский истребитель. И летчик, и самолет погибли.
В 1976 году другой военный летчик, Валентин Зосимов, за дисциплинарный проступок был переведен в авиапочту. Выполняя очередной рейс по Азербайджану, он улетел в Иран и запросил там политубежище. Советские власти потребовали от шаха вернуть перебежчика, открыто угрожая в случае отказа поддержать в стране вооруженное восстание против монархии. В итоге шах выдал Зосимова на родину, где тот получил 12 лет колонии.
Наконец, в 1987 году 24-летний Роман Свистунов все же сумел успешно улететь из СССР на кукурузнике. Он работал в Латвии пилотом сельских самолетов, с которых поливают поля химикатами. Однажды Свистунов напоил сторожа аэродрома, и когда тот уснул, угнал самолет и направил его в Швецию. В небе над Балтикой, уже у самых берегов Скандинавии, у него закончилось топливо, так что пришлось сажать самолет на воду. Последние несколько сотен метров Свистунов добирался до суши вплавь. Шведы приняли его у себя и дали политубежище.
Что касается Михалева, то он провел на свободе всего год. В 1979 году его вновь арестовали и на этот раз приговорили к 13 годам колонии. Молодого человека признали виновным по целому ряду статей: от подготовки к нелегальному пересечению границы до дачи взятки. Взяткой посчитали плату пилотам за уроки вождения. Два месяца он провел в карцере, а когда начался суд, объявил голодовку. Из-за истощения Михалев не мог самостоятельно ходить, поэтому на заседания его носили охранники. Пилотов, которые обучали Михалева, сперва тоже попытались привлечь к делу в качестве обвиняемых, однако он все же сумел убедить судью, что они не подозревали о его планах побега.
«Весь Советский Союз — очень большой лагерь»
За свой несостоявшийся побег Михалев отсидел в лагерях 11 лет из 13-ти. Два года из своего срока он провел в ШИЗО, а еще полтора — на голодовках. «Лагеря в СССР — это апофеоз идеи. В принципе весь Советский Союз — очень большой лагерь с ослабленным режимом, где около 90% людей — политзеки. Он не для отдельных лиц, а для народов. Главный палач этого лагеря — коммунистическая партия. У большей части населения взгляды противоположны коммунистической доктрине. Просто у одних это вялотекущий процесс, а у других — активное сопротивление», — рассказывал он, выйдя на свободу.
Когда в стране началась Перестройка, в колонии стали возить иностранных политиков и журналистов. В 1989 году такая инспекция приехала в лагерь, где сидел Михалев. Заключенным объяснили, что в стране теперь гласность, и никаких репрессий за интервью не будет. Михалев рассказал американским конгрессменам свою историю, а когда они уехали, его избили сотрудники колонии. После этого заключенные потребовали от администрации колонии смягчить режим, но организаторов протеста отправили на несколько месяцев в ШИЗО. Там, в штрафном изоляторе, 43-летний Михалев и встретил окончание своего срока в 1990 году.
В том же году он записал свои воспоминания, в которых подвел такой итог своей борьбе с системой: «Это протест против тех реалий, которые существовали и существуют в этом государстве, в этой зоне ослабленного режима, где одних убивают, других обманывают, третьих пугают, в этой пыточной камере, где густо пахнет страхом и подозрением».
Полный текст воспоминаний Михалева выложен на сайте томского музея «Следственная тюрьма НКВД». Как сложилась дальнейшая судьба диссидента, к сожалению, выяснить так и не удалось.