Со стороны археология кажется занятием для эскапистов, прячущихся от современности. Вроде бы, по сравнению с другими гуманитарными науками в России — социологией, политологией или даже историей новейшего периода — археология, изучающая глубокую древность, не должна страдать от идеологических нарративов. Однако, как утверждают сами российские археологи, путинская политика и их науку обрекает на отставание. Об этом и не только «Люди Байкала» поговорили с двумя российскими археологами — оставшейся и уехавшим. Даже то, что с ними самими случилось за последние четыре года, многое говорит о происходящем с отечественной наукой.
«Навсегда 24 февраля»
Павел Колосницын много лет работал в археологической экспедиции Новгородского Государственного университета, руководил раскопками и исследованиями в Старой Руссе, Великом Новгороде и Новгородской области. В 2022 году открыто высказался против войны, в 2024 году эмигрировал в Армению.
«Больше 20 лет я был новгородским археологом, а теперь потерял поле деятельности — в Новгородской области я работать не могу. Говорю не только про раскопки, но и про научную работу, связанную с определенными категориям находок — например, средневековыми изделиями из дерева или кожи», — рассказывает Павел. В эмиграции он больше занимается популяризацией археологии и проведением экскурсий.
Колосницын заинтересовался политикой в 2011 году, когда, возмутившись фальсификациями, стал наблюдателем на выборах.
«В 2020-м году со мной беседовали сотрудники ФСБ. Намекали, что мне не надо этим заниматься, иначе они мне жизнь испортят. Но ограничились только предупреждением. Когда случилось 24-е февраля, я сразу высказался против войны. В тот момент мне казалось, что россияне не смогут долго это терпеть, и всё закончится быстрее, но весь ужас катастрофы понял уже в первые дни», — говорит Павел.
Петербурженка Татьяна (имя по её просьбе изменено) — археолог с сорокалетним стажем и уже несколько лет родственница политзаключённого. Собирает передачи, ездит на свидания и коммуницирует с журналистами, освещающими дело её репрессированного родственника. Это главная, но не единственная причина, по которой она осталась.
«До ареста родственника спокойно могла уехать, но я принадлежу к презираемому всеми меньшинству, которое против войны, но остаётся в России вполне осознанно. Как сказала моя подруга-археолог, все смыслы у нас здесь. Здесь наша работа, здесь наша родина. Мы чувствуем ответственность за то, что происходит с Россией», — говорит Татьяна.
Она была сотрудницей петербургского НИИ и преподавала в нескольких вузах. На рубеже 2023 — 24 годов её научная и преподавательская карьера закончились.
«Меня не увольняли. Хватило ума отовсюду уйти самой, чтобы не создавать проблемы людям, с которыми работала», — подчёркивает Татьяна. Из вуза, где читали лекции, ушла, потому что ходила на суды к родственнику. Сил и времени на подготовку к занятиям уже не хватало. Из НИИ после начала полномасштабной войны уволили археолога, находившегося за границей.
«Мне казалось, делать этого не нужно. Уволенный — ученый с мировым именем. То, что он были в штате НИИ, придавало этому НИИ вес. Но этой очевидной мысли руководство не разделяло. Я особенно резко выступила против увольнения. Когда его всё-таки уволили, то и мне как-то неловко стало оставаться», — объясняет Татьяна.
Она никогда не скрывала антивоенную позицию. В первые дни полномасштабной войны готова была выйти на уличные протесты. Поступи она так, возможно, её саму бы репрессировали. Но именно в эти дни в России умер её друг и коллега, сын которого работал в Украине, жил в Ирпене. Приехать на похороны отца он не мог.
«Война с первого дня расколола семьи, разорвала естественные человеческие связи», — говорит Татьяна.
Она вместе с коллегами занималась организацией похорон. Вспоминает первый после начала полномасштабной войны семинар в вузе, где в 2022 году ещё преподавала. На предыдущем занятии однокурсницы поздравляли юношей с 23 февраля.
«Всё было очень трогательно. Через два дня мы встречаемся, и я говорю: „Ребята, было у нас 23 февраля, а теперь навсегда будет 24 февраля“. И они меня совершенно правильно поняли. Когда мы разбирали древнерусскую археологию и, в частности, археологию Киева, я говорила, что туда сейчас летят снаряды. Не скажу, что это очень смело, но я не могла молчать», — подчёркивает Татьяна.
Вспоминает, что в 2014 году с аннексией Крыма согласились многие её коллеги, но восемь лет спустя полномасштабное вторжение поддержали лишь несколько преподавателей и ученых. Были и те, кто открыто высказался против. Но среди подписавших в начале 2022 года петицию в поддержку российской агрессии был заведующий вузовской кафедрой, на которой много лет работала Татьяна.
«Кто-то из студентов меня спросил: „Его что, пытали?“. Но его не пытали. Просто он, руководитель подразделения, так понимал свою функцию. С другой стороны, в этом вузе были историки, подписавшую петицию против войны», — вспоминает Татьяна.
Петербургские студенты выходили на антивоенные митинги и подвергались репрессиям. Но и среди будущих историков и археологов были убеждённые зетники. Позже Татьяна узнала о студенте-историке, который добровольцем пошел на войну на стороне России и погиб.
По наблюдениям Павла Колосницына, археологическое комьюнити мало отличается от всего остального российского общества: есть небольшие группы сторонников и противников войны, а большинство отмалчивается. Если, находясь в России, открыто высказываться против войны, на тебя, с одной стороны, могут донести зетники, с другой стороны, ты становишься токсичным для нейтральных коллег.
«Я это на своём опыте знаю, — уточняет Павел. — Некоторые просто перестали со мной общаться. А многие коллеги, оставшиеся в России, рассуждают так: „Я против войны, но у меня семья, работа. Поэтому я просто сижу, молчу, занимаюсь своим делом. Ничего от этого не теряю“».
Один народ?
В риторике путинской пропаганды, оправдывающей вторжение в Украину, одно из центральных мест занимают отсылки к истории, в том числе древней и средневековой. Достаточно вспомнить лекцию, прочитанную Путиным интервьюеру Такеру Карлсону. А его довоенное упоминание президентом «половцев и печенегов» давно стало мемомом. Павел Колосницын замечает, что «половцы и печенеги» — это, скорее всего, из популярной речи дореволюционного адвоката Фёдора Плевако, защищавшего старушку, укравшую чайник.
Вот фрагмент речи Плевако:
«Печенеги терзали ее (Россию), половцы, татары, поляки. Наполеон с армией из двунадесяти языков обрушился на неё и взял Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь… Старушка украла старый чайник ценою в 30 копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно!»
Путин — юрист по образованию и, вероятно, эта речь всплыла в его памяти, только президент забыл, что Плевако не всерьёз говорил, а троллил прокурора.
Рассуждения Путина и его пропагандистов, обосновывающие территориальные претензии, Павел Колосницын считает несостоятельными.
«Историческими аргументами нельзя оправдывать никакую внешнеполитическую агрессию. Это всегда спекуляции. Яркий пример — немецкий нацизм. Там тоже любили играть с историческими аналогиями. Некоторые немецкие археологи своими идеями способствовали формированию идеологии нацизма. Поэтому, на мой взгляд, такие аргументы в принципе неправильные. Мне близка, высказанная кем-то мысль о том, что в российском обществе всё строится на отсылке к традициям, а в американском — на отсылке к идеалам: „Мы стремимся к идеалам демократии, поэтому всё должно быть так-то и так-то“. Попробуйте объяснить американцам, что США снова должны стать британской колонией!» — говорит Павел.
Один из важнейших тезисов российских сторонников войны родом ещё из советской эпохи: якобы русские, белорусы и украинцы — по сути, один народ.
«Мы можем говорить, что существовала группа восточнославянских племён, у которых была общая история. Хотя не настолько общая, как любят иногда представлять, — объясняет Колосницын. — На картах в учебниках истории нередко закрашивают одной краской Древнюю Русь — Русь Владимира, Русь Ярослава Мудрого — но на этой территории практически всегда существовало как минимум несколько удельных княжеств, пусть и осознающих свою общность. Есть такой источник 14 века «Список городов русских», в котором перечислены русские города — по мнению составителя, но для него это определение сочетает этнические и религиозные признаки — это города в которых живут православные, говорящие на славянских языках.
Павел говорит, что после татаро-монгольского нашествия — будем использовать привычный термин — эта общность рассекается, начинается процесс этногенеза, в ходе которого формируются три восточнославянских народа. Да, довольно близких народа, но эта близость — не основание утверждать, что какого-то народа не существует. «Основная черта любой нации, любого народа — самосознание. Если есть люди, называющие себя определенной нацией — значит, эта нация существует. Даже на каком языке они говорят — дело десятое. Мало ли народов говорит на испанском? Далеко не все они испанцы», — добавляет Павел.
Когда применительно к России, Украине и Беларуси произносят фразу «один народ», всё зависит от контекста. «Я бы её произносил, подразумевая, что в Украине и в Беларуси мне было максимально комфортно, приезжая в эти страны, я не чувствовал себя чужаком. Оказалось, что, когда говорят „один народ“, хотят сказать, что белорусов и украинцев вообще не должно быть, что существовать может только русский народ, а все остальные должны с ним слиться, причём в рамках одного государства», — говорит Павел.
Татьяна считает, что, с точки зрения археологии, нельзя говорить об «одном народе»:
«Современные народы сформировались гораздо позже эпохи Древней Руси. Происходили миграции населения. Каждый из трёх восточнославянских народов попадал под разные влияние, происходило их собственное развитие на собственных территориях».
Коллаборант и спаситель отечества
Свободна ли археология от идеологических нарративов? Павел и Татьяна говорят, что не вполне.
«Археология — это самостоятельная источниковедческая наука, которая поставляет материалы для историков, — говорит Татьяна. — В позднем СССР археология была областью, где идеологические установки сказывались меньше, чем в исторической науке, но и в археологии была идеологизация, больше касавшаяся политических аспектов и интерпретаций, чем собственно исследовательской работы. В чем это проявлялось?
Если пишешь диссертацию, обязан сослаться на классиков марксизма-ленинизма. Поскольку Маркс и Энгельс были людьми высокообразованными, то приличную случаю цитату можно было найти в их сочинениях, даже если диссертация посвящена каменному веку.
В советской исторической науке был распространён этнизирующий принцип, который распространялся и на археологические культуры, хотя на самом деле археологические культуры выделяются не по „крови и почве“, а по комплексу находок и признаков, характерных для той или иной общности. Основным автором учебников по древнейшему периоду истории СССР был академик Борис Рыбаков — директор Института археологии АН СССР, заведующий кафедрой археологии в МГУ.
Рыбаков придерживался концепции автохтонизма: там, где мы сейчас живём, с древнейших времён, с энеолита жили и всю материальную культуру создали наши предки. Надо сказать, в Украине эта концепция сейчас, как ни странно, возрождается».
В 1982 году в СССР отмечалось 1500-летие Киева. Конечно, никакого города полторы тысячи лет назад ещё не было, но на территории нынешнего Киева нашли древние жилища и предметы материальной культуры, что стало поводом пышно отметить полутора тысячелетний юбилей столицы Украины. Тогда это воспринималось как обоснование славянской принадлежности этих земель с самого раннего периода.
«Исследователям было очевидно, что это ненаучная гипотеза, продиктованная тогдашней политической конъюнктурой», — говорит Татьяна.
«С одной стороны, в советскую эпоху археология была для исследователей убежищем. И сейчас остаётся, — рассуждает Павел Колосницын. — Вспомните фильм Рязанова „Гараж“. Один из второстепенных героев там говорит: „Я археолог. Меня как-то слабо интересует настоящее, я предпочитаю копаться в прошлом“. Если ты не занимаешься политикой, если считаешь, что главное для тебя — наука, а остальное преходяще, то, в принципе, можешь продолжать работать в России. Конечно, от тебя могут потребовать изъявления лояльности, но чаще достаточно просто молчать, когда слышишь, какую чушь несут об истории с высоких трибун. В СССР тоже не все археологи были за советский строй горой…»
В археологии идёт большой спор о том, какое место она занимает по отношению к истории. Является ли она частью истории или вспомогательной исторической дисциплиной, которая помогает получать новые источники.
«Но история воспринимается в двух аспектах, — подчёркивает Павел. — Есть история как чистая наука, цель которой узнать, как было на самом деле. И есть история как общественный нарратив, вокруг которого выстраивается национальная идентичность. Этот нарратив может очень отличаться от реальной истории. Когда говорят „в одном учебнике написано так, в другом — по-другому“ — это вот об этом.
И вот в первом случае археология даёт источники для изучения прошлого, ну а во втором идеологи выбирают из археологических находок то, что укладывается в их концепцию. У школьного курса истории основная цель — не дать знания, а воспитать лояльного гражданина. Показать, что ты живёшь в самом лучшем государстве и в случае необходимости должен за него умереть. Естественно, педагоги могут учить критическому мышлению, анализу источников, научным методам. Но основная цель у школьного предмета „история“ — всё-таки не образовательная, а воспитательная. Многие археологи — ещё и преподаватели, поэтому вопросы, что и как говорить, встают и перед ними».
Сильно табуированы темы, связанные с религией — есть закон об оскорблении чувств верующих. Великую Отечественную войну свободно изучать и обсуждать уже невозможно. В России есть несколько уголовных дел против исследователей «за реабилитацию нацизма». Запреты касаются не только новейшей истории.
Александр Невский, с одной стороны, спаситель отечества, а с другой — коллаборант, сотрудничавший с татаро-монгольскими захватчиками. Персонаж очень неоднозначный, но сегодня Невский — одна из ключевых фигур для российской идеологии, и свободное его обсуждение невозможно.
Конечно, Невского трудно напрямую завязать с археологией. Но, например, существует вопрос о масштабах и значении Ледового побоища. Вроде бы памятник надо поставить на берегу Чудского озера, а место, где происходила битва, до сих пор не нашли. Такие проблемы, касающиеся уже и археологии, нередко возникают.
Не могли уцелеть
В ходе сегодняшних боевых действий наносится непоправимый ущерб археологическим памятникам и коллекциям. Самый известный эпизод — вывезенные российскими войсками при отступлении из Херсона экспонаты местного краеведческого музея, в том числе предметов, найденных во время археологических раскопок. «Я видела фотографии из этого музея. Там остались только ободранные стены», — подчёркивает Татьяна.
Но уничтожаются и археологические памятники, которые исследователи ещё не успели раскопать и изучить.
«Сейчас такая ситуация, когда об археологических памятниках думают в последнюю очередь, но ущерб огромный, — говорит Павел. — В Новгородской области в годы Великой Отечественной шли интенсивные бои. Там примерно половина археологических памятников несёт следы военных разрушений, потому что такие памятники — курганы, могильники, селища, остатки средневековых военных укреплений — нередко располагаются на высотах, где во время Великой Отечественной располагали огневые точки, рыли окопы».
Нынешняя война тоже всё перепахивает, разрушает. Ещё в 2014 году были случаи, когда комбатанты при рытье окопов разрушали археологические памятники. Территории, где сейчас идут бои, будут недоступны археологам ещё много лет, потому что там останется много взрывоопасных предметов. И с российской, и с украинской стороны на этой войне погибли археологи, ушедшие на фронт.
Татьяна следит за научными публикациями украинских коллег, которые ведут статистику поврежденных и разрушенных памятников культуры. На лето прошлого года общая цифра — 1528. В это число включены и археологические памятники.
«Нужно сказать, что пострадали археологические памятники и на территории России, в том числе знаменитое Горнальское городище на юге Курской области, — рассказывает Татьяна. — В 2024 году там шли тяжёлые бои, строились фортификационные сооружения, поэтому это городище и Горнальский могильник не могли уцелеть. А ведь был совместный российско-украинский проект — в раскопках на территории России до 2014 года участвовали украинцы».
В том же Суджанском районе московским институтом археологии много лет проводились раскопки и даже проходили археологические школы для студентов. Там находится поселение, культура которого принадлежит к числу «раннеславянских» — это хронологически предшественник древнерусской культуры. Через эту территорию прошла война, и вряд ли к раскопкам можно вернуться, потому что там вся земля пропитана кровью.
В самом городе Суджа находился краеведческий музей, в который передавались найденные в российско-украинском пограничье клады древностей антов. «Анты» — это условное название. Речь идет о кладах эпохи раннего средневековья. Как раз на месте упомянутого выше поселения был найден такой клад. Пока ВСУ находились в Судже, этот музей сохранялся, но уже после того, как они отступили, в здание музея произошло прямое попадание. Погибла одна из сотрудниц музея. И всё, что в нём находилось — в том числе богатые, интересные и не до конца изученные археологические коллекции — погибли.
В ВСУ говорят, что снаряд был российский, а российские военные — что украинский. «Можно сказать только, что Суджанский краеведческий музей не был ограблен. Когда эта территория находилась под контролем ВСУ, оттуда делались видеорепортажи, из которых понятно, что музейные коллекции на месте. Благодаря этим репортажам мы узнали, что жив и местный гончар, который всегда очень помогал археологам. Он попал в кадр, когда украинцы снимали раздачу гуманитарной помощи», — рассказывает Татьяна.
По её словам, после 2022 года финансирование археологических раскопок в России сильно сократилось, но до прошлого года они продолжались даже в приграничье. В 2023 году в соседнем с Суджанским районе велись раскопки. Рабочих одевали в цветные куртки, чтобы комбатанты видели, что перед ними не военные. И в 2024 уже другая экспедиция вела полевые работы. Продолжали, даже когда Суджа уже была захвачена украинцами. Эвакуировались с огромным трудом — навстречу уже шла колонна военной техники. В прошлом году не копали — всё-таки слишком опасно.
«Сейчас часто с осуждением говорят, что археологи — это люди, которые живут в башне из слоновой кости. Во многом это действительно так», — говорит Татьяна.
Российская археология под санкциями
Война уничтожает не только памятники, но и научные связи российских археологов с коллегами из Украины и других стран. Сотрудничество российских и украинских археологов началось ещё во времена Российской империи, сохранялось в СССР, и после развала Советского Союза продолжалось. «Но с 2014 года связи прерываются, — Констатирует Павел. — Некоторые археологические культуры разделены государственной границей, и теперь между украинскими и российскими археологами, которые занимались одной культурой, когда-то вместе ездили в экспедиции, нет полноценного обмена информацией».
Российская археология, как и все россияне, по сути, оказалась под санкциями. До 2014 года на проходившие в России международные конференции, посвященные средневековью, съезжались коллеги из Беларуси, Украины, стран Балтии. Наступает 2014 год, и на таких конференциях практически перестают появляться украинские коллеги. 2020 — протесты в Беларуси, которые поддерживают многие белорусские археологи. Потом они эмигрируют из Беларуси, и больше не приезжают ни на родину, ни в Россию. И с коллегами из стран Балтии общение постепенно сокращалось. А в 2022 году обрывается вообще всё.
О научных связях с Польшей, Финляндией, Швецией можно забыть. Российские исследователи отрезаны от мирового научного контекста. Это можно сравнить со спортом: вы много лет тренируетесь, а теперь не можете ездить на международные соревнования, потому что вы из России.
Без археологических памятников, находящихся на территории Украины, изучать историю восточных славян невозможно. Там находились ключевые города — Киев, Чернигов, Галич, Львов. До 14-го года основным языком науки в археологии славян был русский. Колосницын говорит: «Я помню на конференции в 2017 году, которая проходила в одной из стран Балтии, руководитель конференции начал своё выступление на русском: „Я понимаю, что нам было бы удобнее общаться на русском, но в сложившейся ситуации мы не можем использовать его как основной язык конференции“. И перешёл на английский. Делать доклады на русском при этом не запрещалось, но тенденция понятна. В нашем сообществе русский язык уже никогда не будет основным. Это обидно».
У Павла сохранились контакты с некоторыми украинскими коллегами, но поддерживать их всё сложнее, даже несмотря на антивоенную позицию. До восстановления взаимного доверия далеко. «Раскол гораздо глубже, чем может показаться», — подчёркивает Павел Колесницын.
По его словам, российские археологи, в свою очередь, теперь не могут участвовать в зарубежных конференциях и публиковаться в сборниках, издающихся за границей: и организаторы не зовут, и руководители российских институций не советуют.
«С определённого момента в России это стало признаком нехорошим. „Зачем вам издаваться в польском сборнике? Они же нам враги!“. Такие периоды российская наука переживает не впервые. Сейчас у нас история, может быть, не с железным занавесом, но с железной занавесочкой», — говорит Павел.
Оказавшись в эмиграции, он сам оказался отрезанным от российской науки. В прошлом году по видеосвязи участвовал в конференции, проходившей во Пскове, но, по его словам, вряд ли это получится снова.
«После 2014 года я продолжала общаться с украинскими коллегами на научной основе. До 2022, — вспоминает Татьяна. — Я была в составе редколлегии украинского археологического журнала, мне почти сразу после начала полномасштабного вторжения написали из редакции, что выводят меня из редколлегии. Я понимаю, почему».
Ещё до 2022 года умер известный российский археолог Анатолий Кирпичников, который очень много работал на территории Украины. В посвящённой ему мемориальной публикации участвовали и украинцы, но не в качестве представителей своих институтов, а как свободные исследователи. Между нами ещё существуют человеческие контакты, но профессиональных уже нет.
Что важнее: научный интерес или этические принципы
Насколько известно Павлу и Татьяне, их украинские коллеги продолжают полевые работы даже в условиях войны. Конечно, только на тех территориях, где это относительно безопасно.
Если говорить о древнерусской культуре, то именно в 2025 году в этой области было совершено большое открытие: во время спасательных работ в городе Владимир (раньше он назывался Владимир-Волынский — ЛБ), на западе Украины, обнаружен огромный клад древнерусского периода, включающий массу стеклянных браслетов, предметов культа и других находок. Это общие элементы древнерусской культуры для всей территории её распространения.
«Их изучение позволит уточнить хронологию, региональные особенности, древние технологии. Академическая, научная археология в Украине из-за войны испытывает, конечно, тяжелый кризис. Стали невозможны работы на Днепровском Левобережье. Остановлены на время работы на одном из интереснейших памятников недалеко от Киева, на реке Рось, могильнике Остров. Там работала международная экспедиция. В этом могильнике похоронены люди, погребальный убор которых находит прямые аналогии в Литве, Латвии, юго-востоке Польши. А это — время Ярослава Мудрого, расцвет древнерусской культуры, для которой такие находки нехарактерны и поэтому очень интересны. Чего мы не знаем о многокомпонентности этой культуры, о передвижениях групп населения, возможно, недобровольных? Но исследование материалов могильника продолжается, теперь уже в лабораториях», — рассказывает Татьяна.
Полевые работы ведутся и в России, хотя их финансирование сократилось. По словам Татьяны, сегодня российская археология всё больше фокусируется на периодах более ранних, чем эпоха древних славян. Как и в других сферах, в археологии, Россия теперь больше коммуницирует с Китаем, Монголией, Казахстаном. Древние славяне китайцам не интересны. Вот исследования, связанные с каменным веком, эпохами бронзы и раннего железа — другое дело. Здесь обмен информацией возможен.
«Российская археология смещается на восток, в Сибирь. Бурно развивается археология палеолита — древнего каменного века. Туда притягиваются лучшие силы молодого поколения», — говорит Татьяна.
Самой обсуждаемой новостью из мира археологии в прошлом году стал арест в Польше по запросу Украины Александра Бутягина — сотрудника Эрмитажа, преподавателя СПбГУ, который четверть века руководил археологической экспедицией на месте древнегреческого города Мирмекий в Крыму. В начале декабря Бутягина задержали в Варшаве. Когда в 2014 году Россия аннексировала Крым, Бутягин продолжил раскопки на территории, по сути, оккупированной. Продолжил, разумеется, без разрешения украинских властей. Найденное в ходе полевых работ Бутягин передавал в Керченский музей.
«Тут у меня двойственное чувство. С одной стороны, я, как археолог, много лет работавший на одном памятнике, могу понять Бутягина. Дискуссия о том, виновен ли он, крутиться вокруг вопроса „Можно ли заниматься археологией на оккупированной территории?“. Мы внезапно вернулись куда-то в 19 век, когда археологи вели раскопки в колониях, и найденное отвозили в метрополии. И никто не видел в этом проблемы.
А вот как человек, выступающий против войны, я Бутягина не поддерживаю. В этой ситуации он несёт ответственность за свой выбор. У меня больше уважения к коллегам, отказавшимся после 2014 года от раскопок в Крыму, понимающим, что есть этические принципы, которые выше научных интересов. Таких археологов немало», — подчёркивает Павел Колосницын.
Татьяна говорит, что, наоборот, большинство крымских археологов остались там после аннексии и продолжают раскопки. Уехали единицы. С Бутягиным — петербургским археологом — она давно знакома, много лет назад преподавали студентам на одном курсе.
«Я, наверное, скажу то, что не понравится никому. Задержание Бутягина на территории Польши — это очень нехороший сигнал всему научному сообществу. Потому что в данном случае карать будут человека, который не совершал преступлений против личности и против собственности. Обвинение в том, что он якобы похитил какие-то археологические материалы, абсолютно лишено оснований. Он нарушил законодательство Украины, но, если бы не приехал в Польшу, заведённое против него дело оставалось бы только на бумаге. Это прецедент, когда наименее виновный во всём происходящем исследователь, будет отвечать за всё.
За агрессивную политику государства, в котором он живёт. За высказывания руководителей учреждений, в которых он работает. Ну и, кроме того, он будет отвечать за то, что он учёный. Дело в том, что на территории Крыма огромные археологические работы предшествовали строительству трассы „Таврида“ и Керченского моста. Но люди, которые проводили археологические раскопки, по любому законодательству должны остаться вне обвинений, потому что они вели спасательные работы. Бутягин занимался именно научной деятельностью. Обвинение против него — это обвинение против науки», — уверена Татьяна.
Как родственница политзаключенного, она знает, что это такое — сидеть в СИЗО. Говорит, что, как и ее родственник, Бутягин ничем не заслужил такого наказания, и готова его поддерживать.
Павел Колосницын считает себя в первую очередь полевым археологом, а уже потом — интерпретатором. Лишившись возможности работать в Новгородской области, он не потерял профессию. Участвует в раскопках в Армении, где сейчас живёт, а также в Сербии и в Израиле. Прямо сейчас он на раскопках в израильской Нессане. «Это позднеримское и византийское поселение в пустыне Негев на современной границе с Египтом», — объясняет он в своём Telegram-канале «Стархеолог».
Бывший руководитель раскопок в Старой Руссе, в Нессану, Павел поехал в качестве волонтёра. Татьяна, уволившись из НИИ и вуза, тоже ездила в археологические экспедиции по России. Она надеется, что сможет продолжить писать и публиковать свои научные статьи.
* Признан иноагентом в России