Бабушка строгает салат и следит, чтобы лысый кот Васька ничего не стянул со стола. Дедушка уже припас себе в холодильнике полторашку пива — официально, и где-то припрятал от жены початую бутылку водки. Фоном громко разговаривает телевизор — дедушка плохо слышит.
— У Степановых [имена и фамилии всех героев текста изменены — ЛБ] сын уже два месяца с СВО не звонит, поди уже все, пропал без вести. Скоро очередной «груз двести» приедет. Сколько молодых пацанов полегло, жалко их, — бабушка вытирает глаза рукой, измазанной в моркови.
— Не смей так говорить, — горячится дед и ударяет кулаком по столу. — Они не полегли, они родину защищают! Чтобы мы свободно жили. Мужики для того и родились, чтобы родину защищать.
Им уже за 70, и они всегда громко выясняют отношения так, что слышит вся улица. Потом мирятся.
— Да чтоб быстрее уже эту Украину стерли с лица земли, чтобы споров о ней меньше было! — соглашается бабушка.
«Хуй знает, за что мы воюем»
Накрапывает дождь. В обед брат Вова выкатывает мотоцикл из гаража, я засовываю за пазуху под куртку две розы и сажусь на заднее сиденье — мы едем в соседнюю деревню, на кладбище к прадеду. Он воевал в Великую Отечественную, дошел до Берлина. Потом вернулся и работал всю жизнь в колхозе.
Несколько минут мы стоим у могилы, затем молча кладем цветочки и смотрим на фотографию прадеда. Могилка — одна из самых ухоженных. Наш дедушка часто ездит сюда и ухаживает за всеми могилами родственников. Сегодня Вова не пошел на митинг, говорит, что некогда. Но сходить к деду нужно обязательно.
— Как ты считаешь, 9 мая — это праздник или день траура? — спрашиваю брата.
— Это праздник, но со слезами на глазах. Это большой подвиг и большой праздник. Тогда же в войне участвовала не только Россия. Весь мир помнит.
— А как ты сейчас к СВО относишься?
— Я вообще хуй знает, за что мы воюем, кого мы освобождаем. Тогда я знаю, что на нас напали, мы отстаивали свои границы, свои интересы. А сейчас не знаю. Помогаем, может, кому-то. Мне и украинцев жалко, и наших жалко. Всех жалко.
— Ты себя, свою страну считаешь виноватой в этой войне?
— Я себя не чувствую виноватым. Тебя вот тоже не считаю. Но нельзя быть против своих во время войны. Все «за», и появится одна вякалка «против» — вот что с ней сделают? Просто затопчут. Как сейчас и происходит. Мы простые крестьянские смертные. От нас мало что зависит.
Когда брату было 13 лет, однажды он пришел из школы после «уроков о важном» и спросил: «Мы что, правда, первые на Украину напали? Мы что, фашисты?»
Спустя год в школу пришел новый преподаватель, только-только закончивший пединститут. Учителей не хватало, и его поставили вести историю, обществознание и еще иностранный язык. Отказался он только от проведения патриотических мероприятий. Директор был недоволен, но закрыл на это глаза.
Потом молодой учитель стал потихоньку проводить со старшеклассниками свои «разговоры о важном» и объяснять, что война — это плохо. Учителя вынудили уволиться по собственному желанию, и теперь он работает в мегаполисе на стройке. Немецкий язык в школе преподает учитель физкультуры.
Сейчас брату 17 лет, он учится в колледже, вечно «мутит бизнес» и после учебы работает на стройке. Политику мы с ним больше не обсуждаем.
Официально в деревне проживает почти тысяча человек, на деле — не больше 800. До ближайшего небольшого города всего 7 километров, и многие ездят туда на работу. В деревне работать негде. Еще советская птицефабрика еле работает, зарплаты там — 20-25 тысяч рублей, это мало даже для деревни.
Но есть большая новая школа, дом культуры, библиотека, сельсовет, несколько магазинов. Везде проведен газ. Проблема только с дорогами: деревня стоит на болоте, поэтому каждую весну кругом огромные лужи. Асфальта здесь нет, и дороги раскисают так, что трудно ходить.
«Мы великая нация и должны помнить об этом»
Когда идешь по деревне, обязательно нужно здороваться с каждым встречным, и неважно, знаешь ты его или нет. Иначе твоим родственникам обязательно нажалуются на твою невоспитанность.
К 9 мая все нарядные, идут на парад в сторону центра, где стоит стела с именами погибших героев ВОВ. И вместе с приветствием каждый обязательно добавляет: «С праздником».
На митинг собралось около ста человек. По меркам деревни — это много. В почетном карауле стоят девчонки с косичками и мальчишки, чуть не падающие в обморок от напряжения, они держат большой плакат, где написано «С 9 Мая». Портреты дедов от «Бессмертного полка» выставлены по другую сторону от зрителей. Среди них и совсем молодые ребята, погибшие на этой войне. Один из портретов держит в руках пожилой мужчина, на портрете — дата гибели, 2014 год. Он погиб на Донбассе.
Начинается концерт. Как и всегда, со сцены читают стихи военных лет, поют хорошие песни — про журавлей, мирное небо над головой, про то, что «лишь бы не было войны».
— Мы великая нация и должны помнить об этом, — неожиданно громко кричит ведущая в микрофон.
К стеле выходит моя любимая школьная учительница литературы. Она учила нас читать хорошие книги и различать добро и зло. Сейчас она уже давно на пенсии. Учительница говорит о памяти наших прадедов, их великом подвиге. Все как в школе.
— Но мы еще должны помнить о тех, кто сражается за мирное небо над головой прямо сейчас. За то, чтобы мы с вами жили. Кто продолжает дело наших прадедов — борется с фашистами, только уже на другом фронте.
«Нас тронули, еще как тронули»
Василий и Людмила живут в крохотном деревянном домике, за высоким забором, окрашенным в голубой цвет. Внутри аккуратные ряды грядок — многие деревенские воспользовались теплой погодой и высадили рассаду. С краю большой вольер, где квохчут куры. Людмила как раз готовит им корм. Размеренным движением перемешивает смесь и слушает наш разговор с Василием. Лишь иногда кивает, соглашаясь с мужем.
На Великой Отечественной у Василия погиб дядя, ему было всего 24 года. Второй дядя воевал в звании капитана артиллерии в Днепропетровской области.
Василий тоже из Днепропетровской области. Он вспоминает, как школьником ходил по фронтовикам и собирал их рассказы о войне. На хуторе, где он жил, фронтовики были в каждом втором доме.
— Я знаю по рассказам мамы, как они во время войны работали, как жили, как работали за похлебку. А современная молодежь не понимает. Вот сейчас идет СВО, и мир делится даже у нас в России на две части: кто-то за, а кто-то против войны. Хотя это не война, — говорит Василий.
— А что это?
— Специальная военная операция.
При этом Василий уверен, что «Великую Отечественную войну и СВО приравнять надо».
— Мы боремся, чтобы нас не трогали, — внезапно кричит Василий. — А нас тронули, да так тронули! Нас тронули, когда начался развал Советского Союза, когда Ельцин сказал: берите сколько сможете. И пошло деление государств. Ты посмотри, сколько раньше было баз НАТО у наших границ — ни одной.
— Главное, что мы еще пенсии получаем. А при другом [президенте], может, и не поступали бы денежки, — вступила Людмила.
Когда супруги убедились, что я выключила диктофон, они все-таки признались, что жить им стало хуже — пенсии теперь не хватает ни на что. И если бы не огород и помощь двоих сыновей, которые оба работают в ближайшем мегаполисе, — они бы неизвестно как выживали. Но добавили, что наши прадеды еще и не такое переживали. И мы переживем.
«Хоть как будем жить, хоть голодовать, но лишь бы не было войны»
70-летняя Анастасия живет в доме на отшибе, прямо возле реки. Поэтому огород не посажен — тут повсюду еще вода. Напротив дома — палисадник, где летом цветет вишня, виноград, яблоня, груша. Палисадник огорожен колючей проволокой — чтобы ребятишки не лазили и не таскали ягоды.
В доме свежий ремонт, два телевизора — один на кухне, другой в зале, оба включены. По дому вальяжно расхаживают два сфинкса — кот и кошка. Они немного похожи на хозяйку: у нее платиновые волосы стильно подстрижены и уложены, на глазах — яркая тушь, красная помада. Единственное, что ее отличает от местных более молодых модниц, — отсутствие маникюра. Слишком много приходится копаться в огороде.
— Ну вот, опять назвал меня «фашисткой», — с негодованием в голосе жалуется она.
— Кто?
— Да дед родимый. Потому что мать у меня — немка. Теперь я фашисткой стала. Телевизора наслушается и называет.
Мать Анастасии, Роза, всю жизнь прожила под Одессой в немецкой деревне, где даже не знали русского. Когда туда пришли немцы, в деревне оставались одни женщины, дети, старики. Всех увезли в Польшу, а когда пленных освободила советская армия — семью отправили в Новосибирск. Там мать Анастасии встретила мужа — этнического поляка. Анастасия называет себя русской. До войны она рассказывала, что наполовину — немка, наполовину — полячка.
Ее отец воевал, но никогда не рассказывал про войну.
«Отец ставил стопку или стакан, накрывал его хлебом и говорил: „Это моим друзьям покойным, которые убиты“. И выпивал. Единственный раз в году. Он не пил вообще. Он же работал пасечником, пчелы не любят алкоголь. Одна стопка к 9 мая — и все. Мы жили тогда в деревне, где ни парадов, ничего не было. Сам вот так отмечал… Я даже не знала, что он [отец] награжден был. У него была медаль, а он ее не надевал. Только после его смерти все и узнали», — рассказывает Анастасия.
Она плачет, и тушь растекается по щекам. Ее отец тоже плакал к 9 мая: «Говорил: „Хоть как будем жить, хоть голодовать, но лишь бы не было войны“».
— За что мы сейчас боремся? — спрашиваю ее.
— Не знаю, за что вы боретесь. Я уже старая, мне все равно это. Те, кто родился в 1990-е, не знают, как мы жили в 90-х, пока Путин не поднял с колен Россию. Если бы Ельцин был, России бы уже давно не было. Надо было при Ельцине вам пожить, по-другому запели бы. Когда ни зарплаты, ни пенсии, и в магазины заходишь — пустые полки, и ничего нет.
— А после СВО как стали жить?
— Причем тут СВО? Оно нас даже не касается. Только что молодежь гибнет — вот это да, касается. А при чем тут СВО? Я даже не могу сообразить, причем тут СВО? Одинаково было, что до СВО было, что после СВО. А что цены как росли, так и растут.
«Только бесчеловечный человек мог такое придумать»
Дорога, вся в ямах да колдобинах, ведет к дому на окраине деревни. Дом весь из
крепкого светлого бруса, с темно-красной крышей и светлыми окнами, в которых отражается небо. Хозяйка — на вид около сорока лет, разговаривать не хочет, но «вот муж любит поговорить».
Петр, невысокий, с мозолистыми руками и морщинками вокруг глаз, поначалу тоже не хочет разговаривать из-за того, что «работает в РЖД, а там сами знаете, как к этому относятся». Но потом не выдерживает: «Вот нашелся бы кто, за кем люди пошли, листовки бы какие печатали, как раньше. Но те, за кем мог пойти народ, — либо убиты, либо сидят».
Петру 62, и он «два года уже мог быть на пенсии», но после пенсионной реформы ему еще год до нее работать, чтобы набрать 42 года стажа. Петру это не нравится.
— Если я и так хуево живу, зачем я еще пойду воевать? — говорит он.
— Мне кажется, вообще нет довольных людей ни среди пенсионеров, ни среди работающих, потому что уже народ опустили ниже плинтуса, — включается в диалог Надежда. — Я проработала 30 с лишним лет с детьми, в школе, здоровье отдала. У меня пенсия сейчас до 20 тысяч дошла. Но с этими ценами я не могу ни купить лекарств, ничего«.
В Великую Отечественную у Петра воевала мать, у Надежды — дед.
«Обидно, что вроде наши воевали, чтобы мы лучше жили, — продолжает Петр. — Вот соседи тоже огород копают, а им уже за 70 лет. Пускай бы пенсия была по 100 тысяч, мы бы и отдыхать ездили, и жили бы нормально».
Надежда говорит, что нельзя сравнивать Великую Отечественную и СВО, как это делают сейчас: «Потому что то была одна война. И мы вышли победителями. А эта война еще идет. И непонятно, какая это война, за что. Они говорят: „Мы заняли деревню, держим оборону“. Раз — приказ отступать. Столько бойцов погибло? Как отступать? Зачем отступать? И опять мы отступаем и опять занимаем. И так пятый год».
В деревне нет плакатов с агитацией. Только хозяева нескольких домов вывесили флаги СССР к 9 мая. Все иначе в райцентре — на центральной улице баннеры с фотографиями героев, лозунги «Наши победят», «Вступай в ряды защитников». Перед входом в парк установлен ряд фотографий, на которых ветераны ВОВ и военные, погибшие на СВО, — вместе.
«Я смотрю, а там из одной семьи — дед, отец и внук, — говорит Надежда. — А я у отца рыбу покупала совсем недавно. И вот он среди погибших. Но зачем? Это только бесчеловечный человек мог такое придумать».
В той же аллее героев, рядом с портретами ветеранов ВОВ, сегодня установлен портрет Дмитрия Ч., погибшего в Украине. В деревне его хорошо знают. Первый раз он получил срок за мелкую кражу и вскоре вышел. Второй раз сел уже за убийство. Третий срок получил за то, что влез в дом к двум пенсионерам, зарубил их топором и вынес 300 тысяч рублей. В колонии он завербовался на войну и погиб в первый же месяц.
Понять, сколько человек погибло на войне в нашей конкретно деревне, практически нереально — списки, наверное, есть в администрации, но их не обнародуют. Понять, сколько человек сейчас находится на фронте, — еще сложнее. Многие уходят тайно, не предупредив даже близких. В прошлом году контракт подписал 18-летний выпускник школы, а узнали об этом, когда он написал бывшим одноклассникам уже с фронта. Спустя полгода он приехал в отпуск и через две недели вернулся на передовую. О том, что другой его одноклассник поехал в Украину, деревня узнала только тогда, когда парень оказался в госпитале.
«Ты видишь человека в магазине, — рассказывает мне моя одноклассница. — А потом бац — и нет его. Думаешь, он на вахту уехал. А потом либо в отпуск приезжает, либо без вести пропадает и жена воет, либо — самое страшное. Нет работы в деревне. Деревенские же и прутся туда, ради денег».
«Когда они успели у этой родины в долг взять?»
В столб у ограды воткнут развевающийся на ветру флаг СССР. По двору бегает черный алабай. Хозяйке Оксане около 30 лет, у нее трое детей. Старшей дочери 12 лет, ее отец недавно погиб на войне. С отцом двоих младших Оксана недавно развелась. Оксана говорит, что за все время алименты пришли всего один раз — 22 тысячи.
Про войну Оксана знает из рассказов бабушки, которой самой было всего 10 лет, когда пришли немцы. Мать день и ночь работала на оборонном заводе, есть было нечего. Когда Оксана об этом думает, ей хочется «сидеть и плакать», и она не позволяет своим детям выбрасывать хлеб.
Оксана говорит, что к нынешней войне относится «никак, просто никак вообще» и повторяет, что «в данный момент» она ее не касается. Но Оксана боится, что война начнется «здесь» и ее дети «не доживут до взрослого состояния».
Отец дочери Оксаны семь месяцев не выходил на связь, его объявили пропавшим без вести. В сентябре Оксане позвонила его мать. Сказала в трубку: «Ты сидишь? Его нашли, его уже доставили в Новосибирск и привезут через три дня хоронить. Он погиб».
«У меня в то время просто внутри все перевернулось, — говорит Оксана. — Получилось так, что я не смогла ребенка своего с отцом познакомить, у нас все шло к тому, чтобы я их познакомила, а я не смогла». Когда девочке рассказали о смерти отца, она прижала к себе его фотографию и расплакалась оттого, что не сможет его помнить.
«Поэтому, я не знаю, как-то внутри все переворачивается, и объяснить это я не могу, — добавляет она. — За что воюет народ? Просто говорят, что долг родине. А когда они успели у этой родины в долг взять?»
Оксане не нравится, что в День Победы проводят параллели с нынешней войной. «9 мая — это победа в своей стране, своей войне. Как она касается победы с Украиной, я не понимаю, — говорит Оксана. — Если победы до сих пор нет и сколько будет длиться эта война — никому неизвестно. Когда закончится война на СВО, тогда пусть и сделают свой день победы».
Выйдя от Оксаны, я иду в местный магазин. Там стоит с коляской 20-летняя Алиса, она родила дочь сразу после окончания школы.
— А у меня же тут отец на СВО погиб, — с улыбкой сообщает Алиса.
— Соболезную, — я растерялась от ее улыбки, не зная, как реагировать.
— Да ты что, я же знать его не знала, помер да помер, хоть так за 18 лет алименты выплатит, деньгами с СВО. Правда, получила немного, всего пять миллионов, там с мамкой и папкой его пришлось делиться. Но зато у нас с Сенькой будет свой дом на земле, и не здесь, а в городе. Так что поздравлять меня надо.
«Галечка, ты мне смайлик отправь. Я буду знать, что ты жива»
У 49-летней Татьяны свой бизнес. Ее старшая дочь в вынужденной эмиграции, младший сын еще учится. Работать приходится за всех. Мы сидим на ее кухне, пьем чай и тихо разговариваем — чтобы не услышал муж, с которым у Татьяны не сходятся взгляды. Когда утром семья встает завтракать и по телевизору идут новости, Татьяна молча переключает канал на что-то более позитивное. Здесь договорились не обсуждать политику.
Пока был жив дедушка, муж каждый год ходил с ним на парад, «даже когда он уже плохенький был». Там они ели фронтовую кашу, дед выпивал несколько рюмок, и они возвращались домой.
«Сейчас посыл на митингах: „Мы великая нация“, а я не хочу говорить про великую нацию. Я хочу говорить и думать, что мы просто люди. Мы просто люди», — говорит Татьяна.
Татьяна — украинка. Ее мать переехала из Киева в Сибирь, когда ей было три года. В Украине осталось много родственников. В Кривом Роге живет двоюродная сестра, с которой они тоже не обсуждают политику. «Я только, когда слышу, что Кривой Рог бомбят, пишу ей: „Галечка, ты мне вот смайлик хотя бы отправь, и все. Я буду знать, что ты жива“. А она все время плачет и говорит: „Я знаю, что мы больше не увидимся“. И я знаю, что мы больше не увидимся».
Татьяна начинает захлебываться слезами. Но я понимаю, что плачет она не только о сестре. Она боится, что еще очень долго не увидит дочь, которая не может вернуться в Россию. «У меня есть страх за дочь. У меня есть страх за сына. Я могу все вынести, но я за детей боюсь», — говорит Татьяна.
«Как они относятся к СВО, если это про их семью?»
Вечером в местном клубе концерт в честь 9 мая. На сцене девушки в военной форме разыгрывают сценку, будто они только отучились на снайперов и готовятся бить фашистов. Среди них есть уже опытные, кто ходил в тыл, — они говорят, что война — это всегда страшно, некрасиво и убивать людей — на душе после этого как-то плохо. Про Украину не говорят ни слова.
Девчонок плохо слышно: сзади галдят дети, что-то обсуждают подростки, на сцену смотрят только взрослые. Часов в девять начинается фейерверк. Еще светло, поэтому видно его плохо. Но люди радуются, дети визжат.
На сцену поднимается глава села, поздравляет всех с праздником и говорит, что фейерверк оплатили трое ребят, которые прямо сейчас находятся на СВО.
После этого официальная часть заканчивается. Остается только молодежь.
Человек десять собираются за клубом, на ступеньках — другого места в деревне нет. Всем от 15 до 20 лет, парней больше, чем девчонок. Ребята передают по кругу сигареты, пьют пиво прямо из горла полуторалитровой бутылки, закусывают семечками. Обсуждают, как поехать в райцентр на дискотеку, но вызвать вечером такси почти нереально.
Особняком от других сидит Николай, он особо не участвует в общем разговоре. Его брат, как только ему исполнилось 18, втайне от близких подписал контракт. Он уже три раза был в штурме и с февраля лежит в госпитале.
— Я не знаю, зачем он туда пошел. Не знаю. Я не знаю, за что он там воевал, — коротко говорит Николай. — Но это мой брат. И для меня он прав. Я считаю его настоящим героем. И все. А вся эта политика мне просто до фонаря.
— А что для тебя значит День Победы? — обращаюсь я к другому парню, в шлеме.
— Да я откуда знаю? Я в школе плохо учился.
— Никто сам не понимает, что происходит, — говорит девочка с ярким маникюром, отведя меня в сторонку. — Но СВО у нас в деревне уже связано с каждой семьей. Поэтому вот лично я не могу на такие темы говорить, не люблю. У меня там был крестный. И я сейчас даже когда фильмы на тему войны смотрю, то плачу. Вот и ребята ничего не понимают, но их родные были там. Как они должны к СВО относиться, если это все теперь про их семью?
P. S.
На следующий день снова идет дождь. На автобусной остановке стоит нетрезвая женщина. Она плачет и просит помочь ей вызвать такси.
— Что у вас случилось? — спрашиваю ее.
— Забрали ребенка, 23 года ему всего было. Не могу отпустить его никак. Он был хорошим, самым любимым мальчиком для меня.
Старшего сына женщины мобилизовали, и он погиб два года назад. «Ну, дали мне за него деньги. Лучше бы я их не получала. Да, я квартиру купила. У меня своя квартира трехкомнатная, как с ним мечтали. Все это есть. А его-то нету». Недавно контракт подписал и второй ее сын, она осталась с младшим, 11-летним мальчиком. Она говорит, что работает, но выпивает и будет выпивать дальше.
— Как вы считаете, за что мы воюем?
— За что мы воюем? Да ни за что мы не воюем. За него, получается, за Путина. Это просто наши дети гибнут.