«Вырастешь — женишься»
Я родился почти на границе с Монголией, в маленьком селе на три тысячи человек. Жил там до восьмого класса, потом уехал учиться в город, но вернулся и закончил школу дома — у нас многие так делают, чтобы полегче сдавать экзамены.
Сколько себя помню — я понимал, что не такой, как все. В школе мне нравился один парень, который, как потом выяснилось, был моим родственником: у нас маленькая республика, там все друг другу родня. Гетеронормативность давила постоянно. Когда тебе каждый день говорят «вот вырастешь и женишься», а ты понимаешь, что тебе это не близко, и даже думать об этом боишься — очень тяжело. Пацаны обсуждают девчонок, а ты просто стоишь рядом.
Я пытался соответствовать. Возникали романтические чувства к двум девушкам — подростковая влюбленность, вспоминаю о них с теплом. Но в итоге не сложилось: они по-доброму отвечали «давай дружить». Я не выдумывал эти чувства специально, чтобы исправить себя, — просто было желание быть как все. Я думаю, что человек изначально бисексуален в каком-то смысле, а потом жизнь шлифует в одну из сторон. Если бы тогда что-то получилось с девушкой, скорее всего, я бы подавил в себе остальное.
Аутинг и смерть отца
Отношения в семье были типично российские: с отцом проблемы, с мамой всё хорошо. В какой-то момент родители начали пить. Бывали случаи агрессии со стороны отца — он мог поднять руку на маму, я заступался и тоже получал. К восьмому классу меня это доконало, и я сам себя эмансипировал: жил то у одних родственников, то у других.
После школы я поступил в Тюмень. Уже во время учебы отец покончил с собой. За десять дней до этого я позвонил маме, он взял трубку — отношения у нас были очень напряженные, я взбесился и наговорил лишнего. При этом он мне спокойно ответил: «Сынок, мама в магазин ушла, скажу, чтобы перезвонила». Больше ничего не сказал. А через десять дней его не стало.
К тому времени я уже принял себя как гея — и родители об этом знали. Не потому что я сам рассказал: я осторожно открылся одному другу детства, а он взял и разболтал по всему селу. Мне тогда было двадцать. Некоторые родственники отца обвиняли меня: мол, из-за тебя, такого, он и решил уйти из жизни. Но есть у нас авторитетная родственница, к чьему мнению все прислушиваются, — она меня успокоила: это было его собственное решение, ты тут ни при чем. Вину я всё равно чувствовал. Было тяжело.
Друг, которому я открылся, поначалу отреагировал нормально. Мы продолжили общаться, но появилась напряженность. Через какое-то время мне позвонил незнакомый номер, оказалось, парень из нашего села. Спрашивает: «Ты че, пидор?» — без наезда, скорее как вопрос. Я ответил «да», он начал ржать вместе с остальными, кто явно стоял рядом и слушал на громкой связи. Друг всем рассказал, и они, не до конца веря, решили позвонить и проверить напрямую.
Возвращаться в село после этого было страшно. Несколько раз пересекался с бывшими одноклассниками — некоторые просто не здоровались, делали вид, что не знают. Меня это не сильно задевало. Не было горя из-за потери друзей, я просто двигался дальше.
Каминг-аут
Первые отношения с мужчиной начались уже в Тюмени — хотя сказать «отношения» сложно: скорее взаимное изучение друг друга с одногруппником. Тогда я еще не был открыт публично, об этом знали только в селе.
Толчком к каминг-ауту стало кино. Я подслушал, как ребята из группы обсуждают фильм «Мамочка» Ксавье Долана. Дома посмотрел, понравилось, начал смотреть остальные его фильмы. Раньше я боялся смотреть такое, а тут посмотрел наедине, расплакался и решил: всё, я себя принимаю.
Я позвал ребят из группы встретиться за свой счет, специально, чтобы признаться. Знал по их разговорам, что они адекватно к этому отнесутся. После того как я признался — с акцентом, по-тувински, русский был моим вторым языком — наступила пауза секунд на пятнадцать-двадцать, которая показалась мне очень долгой. Я ждал хоть какой-то реакции: пощечины, ухода. И тут самый «пацанистый» из ребят встал, я невольно отшатнулся, а он протянул мне руку. Сказал что-то вроде: хоть кто-то признался, что он пидор. Мне почему-то это понравилось. После него и остальные по очереди пожали руку. Был еще один, который смотрел молча, выпучив глаза. Я ему сказал: «Брат, я понимаю твою реакцию, не обязательно отвечать прямо сейчас — подумай». Через три дня он сам со мной заговорил, и мы до сих пор дружим.
Маме я долго не решался сказать. В итоге признался, будучи в Тюмени, пришел домой выпивший и пожаловался на жизнь, а потом добавил: «У тебя не будет невестки». Она ответила: «Сынок, ну что поделать» — спросила, можно ли это исправить, я сказал — нет, не думаю. Она сказала: «Ну, будем жить, как есть». Хорошая реакция, я этим горжусь.
Мама — буддистка, а в буддизме нет таких заповедей, нет ничего, что напрямую запрещало бы что-то в этом смысле. Если бы мама была христианкой — а она глубоко верующая женщина — мне кажется, она бы начала как-то метаться, разрываться внутри. Но у нас в буддизме такого просто нет: никто не должен «прощать» тебя за то, кто ты есть. Мама мне тогда вообще ничего такого не говорила — у нас в этом смысле всё спокойно.
Гомофобия в Тыве есть, но лично я с прямой гомофобией почти не сталкивался — если не считать ментов. Я живу по принципу «не спрашивают — не говорю». Просто общаюсь. Если спросят — скажу. И все, кому я признавался, меня принимали. Мне даже однажды сказали: «Это не мы хорошие, это ты. Все дело в тебе». Даже какой-нибудь гопник-гомофоб, узнав про меня, говорил: «Ну я отношусь плохо, но ты вообще классный чувак».
Я думаю, Россия не готова к людям ярким, манерным, вызывающим. Это раздражает само по себе, даже без политики. А я обычный парень, одеваюсь обычно, дружу в основном с гетеро-парнями.
Антивоенный активизм
Когда началась война, я был в Тыве, работал в студии печати. В тот день утром я увидел новости — мой начальник, который был мне другом и человеком с адекватными взглядами, тоже следил за украинскими новостями. Накануне я читал, что что-то происходит на границе — переброска войск, учения, — а тут уже прямое вторжение. Я сразу позвонил начальнику, мы сидели вместе, смотрели новости — было очень страшно, как будто все происходит совсем рядом. Он, как человек дальновидный, сразу начал думать про пути отъезда. Я просто продолжал работать и смотреть новости без конца.
Потом началась мобилизация. Моего дядю — заслуженного учителя с семерыми детьми, часть несовершеннолетних — мобилизовали, хотя по закону он не подлежал призыву. Его задержали и позже отпустили, признав ошибку, но у меня внутри всё перевернулось.
Начальник прислал мне файл — листовки на тувинском и русском против мобилизации. Тогда проходили акции, женщины выходили на площади, и мы печатали для них. Я хотел участвовать активнее, расклеивать листовки самому ночью, но начальник не разрешил. Я напечатал партию, переслал фото готовых листовок другу — и забыл удалить эти фотографии с телефона.
Через три-четыре дня в студию пришли двое в штатском, представились сотрудниками полиции. Меня попросили показать телефон, увидели те самые фотографии листовок и явно обрадовались, как будто поймали крупную добычу.
Дальше был допрос в участке. Изъяли телефон, перерыли все: личные переписки, интимные фотографии, сохраненные ссылки. Спрашивали, когда у меня были последние отношения с мужчиной, с кем, где познакомились, совершенно неприемлемые интимные вопросы. Я отказывался отвечать, они настаивали. Насмехались над моей национальностью и ориентацией одновременно, явно получая от этого удовольствие.
Спрашивали про «организованную группировку», кто финансирует — Украина, США? Я сказал честно: никто, это наша гражданская позиция, и могу отвечать только за себя — я против мобилизации.
Меня отпустили, телефон и оборудование студии изъяли. Начальника тоже задержали и избили — следы были заметны под одеждой, а чтобы зафиксировать побои, требовалось разрешение от той же полиции, которая его и избила.
После этого неделю-полторы у меня была паранойя: казалось, что прослушивают дом, следят из машины во дворе. Особенно запомнился звук — стук клавиш всю ночь, как будто кто-то печатает протокол с моих слов.
Через месяц состоялся суд. Сначала судили начальника — его оправдали. Кому-то сверху это, видимо, не понравилось, и по моему делу решили не давать поблажек.
Меня защищала молодая тувинка-адвокат. У нее лично была тяжелая история: её мужа убили, осужденный из колонии писал ей угрозы, что пойдет на СВО, вернется и убьет её тоже. Из-за этого ей было важно защищать антивоенные дела. Она взялась за мое дело с большой скидкой и выступила блестяще: по статье 20.3.3 наказывается уличная дискредитация, а она сказала, что мой подзащитный сидел на рабочем месте и выполнял указание начальника — печатал листовки, потому что это его профессия.
Но в итоге меня все-таки оштрафовали на 49 тысяч рублей.
Отъезд
После приговора ко мне стали раз в неделю приходить из ФСБ. Вопросы такие: «Что за книжки читаешь? Чем вчера вечером занимался? Как там твой друг?» Они знали уже всех моих друзей, расспрашивали, о чем мы разговаривали. Меня это так достало.
Тогда один друг говорит: «Нет тебя — нет проблем, просто вали отсюда». И я решил — уеду. Приехал в Питер, устроился на хорошо оплачиваемую работу. Первой же зарплатой закрыл все долги и штраф. Наконец появились банковские карты, запрет на выезд снялся. Оформил загранпаспорт — и уехал. Друзья, которые два года назад перебрались в другую страну, давно звали
Честно, я люблю свою страну. Мне там всё нравится, если не брать правительство. Россия — это не равно правительство. Я люблю русскую культуру, свою культуру, русскую речь. Я пять лет прожил в войне в России, прошел через все это. Но сейчас уехал — не сбегая, просто друзья позвали. И, конечно, есть страх — сейчас все усугубляется. Но постепенно это уходит.
Хочется просто навестить родных, в Тыве съездить, в Питер. Но я боюсь, что меня не выпустят обратно.
Этот материал подготовлен квир-медиа Just Got Lucky