В этом тексте есть мат и описание сцен насилия. Если для вас это неприемлемо, пожалуйста, не читайте.
Одна женщина ждет мужа из военного госпиталя. Другая — переживает изнасилование дочери-подростка, когда вся деревня заступается за тех, кто совершил насилие и просит «не ломать им жизнь». Третья — примиряется с тем, что её сын стал наркокурьером и половину жизни проведёт в тюрьме. Четвертая — лесбиянка, которая не может признаться матери в своей ориентации.
У героинь «На Шубкинском болоте снова буря» — разные испытания. В книге много деревенской хтони, наркотиков, алкоголя и безнадежности. Но вместе с этим Бронникова не бросает героинь на распутье, а дает им — и читателю — надежду.
Кто такая Светлана Бронникова
Родилась и выросла в деревне Набережное в Каргатском районе Новосибирской области. Окончила факультет журналистики Новосибирского государственного педагогического университета. В 2023 году уехала из России в Грузию. Работает журналистом в издании «7×7», в своих публикациях исследует проблемы квир-людей. Книгу «На Шубкинском болоте снова буря» написала за год во время учебы в писательской мастерской Татьяны и Владимира Сотниковых в Свободном Университете (признан нежелательной организацией в России).
— Я правильно понимаю, что Шубкино — это прообраз деревни, в которой ты выросла сама?
— Да, я родилась в деревне. Но хотела, чтобы читатели не воспринимали мою деревню как место, где все происходит в точности, как написано в книге. Потому что все истории в рассказах — придуманные. Конечно, что-то взято из моих наблюдений и воспоминаний, но это только мои наблюдения и воспоминания. Книга не излагает факты, не описывает, как всё было на самом деле. Это художественный текст.
Мне хотелось, чтобы название у моей «книжной» деревни было распространенным. Чтобы оно встречалось во многих регионах России. Я погуглила — одной из самых популярных деревень оказалась Михайловка. Но Михайловка есть и в моем родном Каргатском районе. Я решила, что ассоциация с «каргатской» Михайловкой тут не нужна. И в итоге остановилась на «Шубкино». Это название среди российских деревень тоже встречается часто.
— Можно ли сказать, что в книге отражена твоя тоска по малой родине, пока ты находишься в эмиграции?
— Я не назвала бы это тоской по родине. Скорее, это моя рефлексия о месте, в котором я родилась, и о людях, с которыми прошло мое взросление.
Когда я переехала из Набережного в Новосибирск, то не горела желанием возвращаться в деревню. Я ездила туда только потому, что там живут мои родители. По самой деревне я не скучала. Только уехав из России, я поняла, что люблю место, в котором родилась.
Мне хотелось через истории людей рассказать историю одной крохотной (а для кого-то и бесперспективной) деревни, которая находится чуть ли не в центре всей России. Как место формирует нас? Сколько во мне от того места, откуда я родом? Что во мне остается после того, когда я уезжаю?
Тут, например, я вспоминаю себя. Какой я была, когда переехала учиться из деревни в Новосибирск? В первый год в городе было тяжело. Уже после окончания вуза я перечитывала старые переписки с однокурсниками — и поняла, что это было связано с тем, что я общалась с людьми грубо. Для горожан моя культура общения выглядела некультурно и нетолерантно. Хотя в деревне к нецензурной лексике относились гораздо проще.
«Твоя дочь не смогла себя контролировать»
— Опиралась ли ты на случаи, которые происходили в реальности?
— Безусловно. Когда я была ещё подростком, мама мне говорила о том, что в компаниях нужно всегда следить за тем, сколько ты выпьешь. И если ты отлучаешься, например, в туалет, нужно сначала допить стакан — чтобы тебе в стакан ничего не подсыпали.
Я думала, что мама преувеличивает ситуацию. Но однажды она рассказала историю, как в нашей деревне у одной женщины изнасиловали дочь. Парней, которые это сделали, кажется, было несколько. Они не смогли её нормально одеть, потому что она была пьяна, и положили трусы в карман ее куртки. Мать девушки пошла в суд, решила посадить насильников. Но по итогу отношение общества было такое — «твоя дочь не смогла себя контролировать».
Мама рассказала мне историю, и эта история всегда была со мной. Хотя, скорее всего, в пересказах односельчан она уже была мифологизирована. Я не знаю, что там правда, а что нет.
Когда я начала готовить книгу, то решила, что нужно написать и об этом. Потому что многие женщины переживают сексуализированное насилие, и в деревнях это тоже бывает. И часто женщина и ее семья сталкиваются с осуждением со стороны общества. Это не только в деревнях происходит. Какой город ни возьми — хоть Москва, хоть Новосибирск. Российское общество так устроено. Но как же это было смело — в девяностые годы пойти защищать свою дочь, несмотря на то, что общество говорит, что дочь — шлюха и проститутка.
— А почему российское общество так устроено?
— Сейчас девчонки в соцсетях часто спрашивают у мужчин: «Что для вас будет зелёным флагом позвать женщину замуж?». Те отвечают: «Чтобы она была девственница, чтобы зарабатывала деньги, чтобы у меня денег не просила». По-моему, это абсолютно абсурдистские требования.
Я думаю, что мужчины не становятся такими в 30-40 лет. Они живут в патриархальной культуре с самого детства. Эта культура давит и на женщин, и на мужчин. Частая история — в маленьком городе изнасиловали девушку, и ей пришлось уехать из этого города, потому что она не сможет там жить.
Недавно был случай в одном южном городе. Старшеклассник заставил девушку сделать минет в подъезде, записал это на камеру, слил одноклассникам. Ее семья переехала в Подмосковье. Но даже там кто-то нашёл информацию в интернете, и девочка подверглась дополнительной травле со стороны местных.
Женщины в России никак не защищены от этого.
«Политика сама врывается в твою жизнь»
— В твоих рассказах многие герои употребляют наркотики. Это, действительно, проблема для российской деревни?
— В моей деревне жило много людей, которые употребляли наркотики. Но такие были и в городе. Они есть везде. Просто в деревне ты это больше видишь и ты это больше замечаешь, потому что там места меньше и людей меньше.
— Одна из твоих героинь не могла признаться матери в своей сексуальной ориентации. Кажется, это рассказ не столько про само Шубкино, сколько про нынешнюю Россию и про отношение российской власти к теме ЛГБТ. Тебе не кажется, что книга вышла несколько политизированной в этом смысле?
— Я не думаю, что книжка политизирована, потому что ее герои просто живут. Но когда ты — в России, политика часто сама врывается в твою жизнь. Ты можешь говорить о том, что вне политики, что за ней не следишь. Но потом, например, к тебе приезжают и забирают твоего мужика на войну. Или тебя самого забирают на войну.
Что касается темы ЛГБТ. Есть ли в моей деревне квир-люди? Конечно, есть. Я просто показала это на примере одной из девушек, которая уехала из Шубкино в Новосибирск, потому что это распространённая стратегия дальнейшей жизни для человека из деревни. Ты заканчиваешь школу и уезжаешь учиться дальше. И, скорее всего, ты уезжаешь учиться в тот город, который просто ближе всего находится. Так как Шубкино — это деревня в Новосибирской области, значит, все едут в Новосибирск.
В этом рассказе — счастливая история о том, что у главной героини родители из деревни приняли свою дочь. Когда мы говорим про гомофобию, есть мнение, что в супер больших городах гомофобов меньше, а в супер маленьких и в деревнях чуть ли не все сплошь гомофобы. Но это не так. Люди, которые живут в патриархальной культуре, скорее всего, в обычной жизни никогда открытого квира не видели.
Если бы не было тотального государственного контроля, то я думаю, что Россия становилась бы менее гомофобной страной. Но, к сожалению, мы живём в таком мире, что гомофобы есть везде.
Вопрос в том, что если государство защищает права квир-людей, гомофобы просто будут знать, что если они выйдут на улицу и отпиздят человека, их за это посадят. Тогда гомофобии будет меньше. А в России гомофобы знают, что их не посадят, их погладят по голове. Поэтому они транслируют человеконенавистнические идеи.
«Если верить в худшее, я просто ебанусь»
— Твоя книга начинается рассказом про Великую Отечественную войну и заканчивается рассказом о войне в Украине. Как опыт Великой Отечественной перекликается с опытом нынешней войны с Украиной? Что жители Каргатского района думают о происходящем?
— Люди разные. Есть те, кто против войны. Они это не поддерживают и пытаются сохранить свою голову. Но есть и те, кто войну поддерживает.
— Героиня твоего последнего рассказа в книге — девушка, переехавшая из Новосибирска в Тбилиси. Она журналистка-фрилансер, находится в депрессивном состоянии, описывает свои эмоции от войны, объясняет, почему она уехала. Насколько эта девушка похожа на тебя?
— Безусловно, там есть какие-то пересечения. Мне хотелось показать, что человек испытывает, когда уезжает в эмиграцию, покидает близких людей и место, в котором он вырос. Потому что есть у некоторых представление, что эмигрантам всё легко даётся, хорошо живётся. Но эмиграция для многих большая боль. Мне хотелось написать о том, как человек в эмиграции начинает переосмыслять себя и свою жизнь. При этом у него абсолютно выбита почва из-под ног.
Когда я эмигрировала, то свалилась в жуткую депрессию. В этот период я редко, но делала дневниковые заметки. Когда начала готовить финальный рассказ, открыла записи, прочитала их, вспомнила, как мне было плохо в тот период, и какие-то свои мысли, немного изменив, отдала героине.
— Тебя самой много в своих рассказах?
— Немного. В каких-то героях присутствуют мысли, которые мне импонируют. Но могу ли я сказать, что это в них я? Нет, это все-таки придуманные люди. В последнем рассказе у меня с героиней схожий опыт — мы тоже встретили эмиграцию, будучи фрилансерками. Но она — все равно другой человек.
— Ты описываешь разборки, наркотики, изнасилования. Трэша в твоих историях достаточно. Но при этом они все заканчиваются надеждой…
— Я всегда верю в лучшее, потому что если верить в худшее, я просто ебанусь. И, наверное, я даю эту надежду и своим героиням. Почти везде открытые финалы, которые читатель сам может допридумывать. Но везде есть надежда на то, что тёмные времена когда-нибудь закончатся, они не могут длиться вечно.
Я в это верю как человек, и я хочу, чтобы так и было. И, наверное, эта моя личная надежда передаётся через рассказы.