Десятью годами раньше двенадцатилетняя Марина Рязанова пришла к тому же педагогу домой, он пообещал дать ей книгу. Марина вспоминает разложенный диван, музыку и бутылку вина. Она также обвинила Маслобоева в изнасилованиях, «Люди Байкала» публиковали подробный рассказ Рязановой.
Недавно Марина разыскала Асю (попросила не называть фамилию, она известна редакции — ЛБ), они выяснили, что Маслобоев мог принуждать к сексу их обеих в один и тот же промежуток времени. Они обнаружили, что педагог каждой из них говорил примерно одни и те же слова и действовал схожими методами: заводил личные разговоры на занятиях, домогался прямо в школьном кабинете, проявлял агрессию при попытке уйти от него. Ася (ей сейчас 27 лет) и Марина (ей 36) опасаются, что они не единственные пострадавшие.
В тексте есть описания сцен сексуализированного насилия и груминга, если вы к этому не готовы, пожалуйста, не читайте материал. Ася и Марина написали заявления в Следственный комитет, но следователи не стали заводить уголовное дело. Пока Евгению Маслобоеву не предъявлено обвинение и не было суда, мы не можем обвинять его в изнасиловиях. Но мы можем рассказать, чем поделились с нами Ася и Марина. Публикуем монолог Аси. Курсивом выделены вставки от редакции ЛБ.
«Говорил, что я особенная»
Мне было 12 лет в 2011 году, когда всё началось. Я училась в 7 классе лицея № 36 в Иркутске, сейчас это лицей РЖД № 14. С Маслобоевым я познакомилась в музыкальном кружке в лицее. Он учил нас играть на пианино и гитаре. Он показался мне немного странным, отстранённым. Никогда не смотрит в глаза, это заметно.
Несколько месяцев мы действительно играли на инструментах, собирались ансамблем. Какое-то время я была в группе барабанщиц, недолго: хотела научиться играть на ударной установке. Но в итоге музыке мало времени уделялось.
Когда я начала туда ходить, учительница физики сказала что-то вроде — «лучше туда не ходить, там что-то странное происходит». Это было очень обтекаемое предупреждение, которое я на тот момент вообще не поняла. Я уже после поняла, что учителя явно что-то подозревали, просто не говорили об этом напрямую.
Маслобоев собирал учеников после занятий на чай, поговорить о жизни. Причём приходили даже выпускники, по-дружески. Это были мальчики, девочек я не видела вообще. Мы общались на околомузыкальные темы.
Потом это всё перешло в то, что он просил меня задержаться, иногда я оставалась с ним один на один. Он разговаривал на более отвлечённые темы: о романтических отношениях, рассуждал о таких понятиях, как любовь, что-то более интимно мог рассказать, про какие-то сексуальные взаимодействия, даже о его отношениях с бывшей женой, что ему в них не нравилось, мог пожаловаться на это.
Он уделял много внимания мне, много поддерживающего говорил, такого очень располагающего, вот этот груминг непосредственно: что я такая хорошая, особенная, что я старше, мудрее, чем мои одногодки. Это вызывало у меня доверие и, наверное, в какой-то момент я просто начала в нём видеть родительскую фигуру. Думаю, в целом считывалось, что он для меня был важен. Мне хотелось ему нравиться, чтобы он и дальше был ко мне благосклонен. Он мог сказать, что я красивая, один раз нарисовал мой портрет.
Физически он мог положить руку на моё колено, подержать за руку, обнять. И я не думала ничего плохого, что это какой-то романтический жест, — ну обнял и обнял, хорошо. Это только наедине было. При других он абсолютно отстранённо себя вёл, чтобы, видимо, не вызывать подозрений никаких. Всё было довольно обтекаемо: он не говорил напрямую «ты мне нравишься», «я тебя люблю», какими-то намёками давал мне это понять. Но у меня плохо с пониманием намёков. Я думала, что он видит во мне родственную личность, что со мной интересно, что я действительно какая-то особенная.
«Посидим, полежим, тоси-боси»
В конце 8 класса всё произошло в первый раз. В марте 2013 года мне исполнилось 14 лет. А где-то в мае или в начале июня, когда уже учебный период закончился, он предложил сходить с ним в кафе — чтобы обсудить музыкальные перспективы, под таким предлогом. Я приехала по адресу, который он мне сообщил. А там были только жилые дома. Он меня встретил, взял за руку: «Пойдём, пойдём». Я такая: «Ну ладно, допустим». Мы заходим в подъезд, поднимаемся по лестнице. Я сказала, что не хочу идти в квартиру, как-то это странно. На что он сказал, что типа не бойся, всё нормально будет, просто снял квартиру специально, чтобы мы могли спокойно поговорить, чтобы нам никто не мешал. Я на тот момент доверяла ему в целом.
Мы вошли в квартиру. На столе стояло вино красное, роллы — он здесь уже был. Он закрыл дверь на ключ, ключ положил в карман. Я села на диван, он сразу налил мне вина. Я не пробовала алкоголь до этого, но такая — «ну ладно, сейчас налили, попробуем». Он говорил сначала что-то про музыку немножечко. Потом перешёл, что вот нынче такие времена — девочки рано взрослеют, в 11 лет уже вовсю занимаются сексом, к 25 годам они уже становятся никуда не годными, просроченный товар… Я такая: «Допустим». Он говорит типа — а мужчины наоборот, вот посмотри на меня, я только к 40 годам начал приходить в рассвет своих сил.
Ему было почти 47, он 1966 года. И вот сейчас он якобы «в самом соку». И он снял рубашку и штаны, чтобы продемонстрировать, что «в самом соку», — «посмотри, я же так хорош». И я такая: «М-м, ну да, наверное». Потом он решил продемонстрировать, что, собственно, эректильная функция у него всё ещё работает. Снял трусы, говорит, мол, смотри, у меня всё в порядке вообще. Я опешила, просто впала в ступор, меня это напугало. Смотрю на это и думаю: «Что же нам делать?» Просто стояла, не могла ничего с собой сделать, как истукан.
Он взял меня за руку, потянул к себе, довольно больно. И говорит что-то вроде: «Вот, потрогай» — ну, член. Я такая: «Господи, ну хорошо». Потрогала. Он такой: «Снимай футболку, штаны, трусы». Я такая — может, не надо? Он начал сам стягивать с меня одежду, взял меня, как куклу, и посадил на себя, чтобы, собственно, лишить девственности. Было больно. Я ещё что-то промямлила — «может, хотя бы презерватив»… И он такой: «Не-не-не, мне всё это мешает, неудобно». Было проникновение, перед тем, как кончить, он вытащил и кончил просто.
Я такая — он кончил, значит, я могу собираться и идти, получается. Начала одеваться, надела трусы, а он: «Не-не-не, давай ещё посидим, ещё выпьем». Он не пил, кстати. Ну типа посидим, полежим, тоси-боси. Я сказала, что хочу уйти, но он говорит: «Нет, давай останешься».
Первый вот этот акт был на диване, а там ещё была кровать. И он говорит: «Давай полежим» — на кровати. Ну я аккуратненько так ложусь на бок. Он ложится сзади и начинает меня трогать, гладить, мять руками. И говорит: «Ну вот, потрогай, снова стоит». И потом он меня перевернул на спину и ещё раз, собственно, совершил насильственный акт. Кончил на живот, опять размазал, типа это полезно для кожи. Я говорю: «Теперь можно пойти домой?» Я уже более активно начала одеваться, выхожу из комнаты в прихожую, обуваюсь, пытаюсь открыть дверь, она закрыта. Он достаёт ключ из брюк, открывает мне, говорит: «Можешь идти, можешь остаться ещё на какое-то время». Я говорю: «Нет, пойду, пожалуй». И ушла, поехала домой сразу.
Мне казалось, что это было очень долго, но на самом деле прошло, наверное, часа полтора максимум. Дома я была засветло. У меня было такое немножко фрустрационное состояние. Я не совсем понимала до конца, что вообще произошло, что это было. Я никому не рассказывала об этом. Мне было неприятно, мерзко. Я приехала домой — сразу помылась. Дома была мать, но я ничего не сказала, как будто просто гуляла с подружкой, туда-сюда. Она ничего не заметила или, может быть, списала всё на подростковую отстранённость.
Что произошло с Мариной Рязановой
Марина Рязанова тоже ходила на кружок к Маслобоеву — это было примерно за 10 лет до знакомства Аси с учителем, в школе в посёлке Коршуновском. Маслобоев, по всей видимости, постепенно развращал Марину: рассказывал о «французском поцелуе» и «оральных ласках», а также о сложностях в браке. По воспоминаниям Марины, он выделял ученицу среди других, доверил ей свою тайну — что влюблён в одноклассницу своей дочери, передавал через Марину подарки, даже написал портрет той девушки. Как рассказала Марина ЛБ, Маслобоев проявлял внимание и к ней: приглашал на прогулки, «мог приобнять», прямо в кабинете якобы целовал ученицу и «трогал в интимных местах». Как и Ася, Марина вспоминает, что в школе знали о «странном» поведении Маслобоева, а саму Марину вызывали к директрисе из-за этих «отношений», грозились отчислить.
Когда Марине было 12 лет, Маслобоев пригласил её к себе домой: «отдать книгу». По воспоминаниям Марины, к её приходу он готовился: играла романтическая музыка, стояла бутылка вина. В тот день Маслобоев, по воспоминаниям Марины, изнасиловал ученицу. Потом подобные встречи происходили каждую неделю. Евгений запрещал Марине рассказывать об этом, общаться со сверстниками.
Отец Марины умер ещё до её рождения, мать воспитывала дочь одна. Когда Марине было 16 лет, её мать покончила с собой. Евгений Маслобоев стал её опекуном. После совершеннолетия Марины Маслобоев увёз её сначала в Шелехов, потом под Иркутск. По словам Марины, насилие с его стороны продолжалось. Следствие выяснило, что как минимум «преступные действия в отношении её (Рязановой — ЛБ) половой свободы с применением насилия со стороны Маслобоева Е.В. совершались с 2003 до лета 2008 года». Также следствию известно, что с 2008 по 2015 годы Марина Рязанова «вступала в сексуальные отношения с Маслобоевым Е.В.». Правда, по версии СК, это происходило «без применения насилия». При этом сам Маслобоев всё отрицает: в 2025 году он заявил следователю, что Марина Рязанова его «не привлекала» и он «с ней в интимную связь не вступал никогда», к тому же между ними «не было настоящего чувства». Подробнее историю Марины Рязановой можно прочитать в тексте.
«Я приезжала, он удовлетворял свои потребности»
Маслобоев написал мне сообщения из разряда «мне всё понравилось, хотелось бы повторить», что он меня любит, испытывает ко мне всяческие нежные чувства и прочее. Я не могла разобраться в себе, что вообще произошло, что я чувствую на этот счёт. Я ему не отвечала какое-то время, несколько дней пыталась его избегать, не выходила никуда, была дома. Он пытался мне звонить. Я ему не отвечала, он начал писать более агрессивно — в том плане, что всё понятно, все вы, женщины, одинаковые, вам бы попользоваться — и всё. Ещё обвинил меня — типа «сразу понятно, что ты не девственница, уже на всех членах перескакала, такая же шлюха, как и твои сверстницы».
Я начала чувствовать вину, подумала, что со мной что-то не так, что я, блин, задела чувства бедного мужчины. Прошла где-то неделя, и я пришла к выводу, что мне надо извиниться перед ним. Он пришёл в лицей, был в кабинете, и я тоже пришла, извинилась. Он был такой суперхолодный, отстранённый, какое-то время вообще игнорировал меня, молчал. Но в итоге он как-то типа — «хорошо, давай забудем эту твою выходку в целом, но ты же понимаешь, что раз мы в каких-то взаимоотношениях, нужно физические потребности удовлетворять», что-то такое. Это было сказано другими словами, но смысл такой: если ты хочешь со мной поддерживать какую-то связь, дальше получать поддержку, заботу, то будь готова: физические потребности ты тоже обязана закрывать. До этого как будто бы не было такого, что между нами какие-то романтические отношения, словами это никак не было обговорено.
Тем летом мы ещё встречались пару раз, он также снимал квартиры — почасово или посуточно. Он говорил мне, куда приезжать. Я приезжала, он удовлетворял свои вот эти вот потребности физические. И всё, я уезжала домой. Мы общались по SMS, иногда он звонил. Если кто-то спрашивал, с кем я разговариваю, я говорила, что с подругой.
Осенью всё продолжилось. Помимо лицея, я ходила в музыкальную школу. Я пропускала занятия, чтобы с ним побыть подольше, могла позже вернуться домой. Он мог прийти в лицей пораньше специально, чтобы со мной пообщаться. При других всё оставалось так же, он был сдержанный и особо никак не давал понять, что что-то между нами более близкое происходит, видимо, боялся разоблачения.
За мной не было какого-то особого контроля, если честно, в семье. Мама болела, часто была в больнице, отец ездил в командировки. За мной присматривала старшая сестра, но у неё была уже своя семья с ребёнком. Я была предоставлена сама себе.
На самом деле, у меня были к нему больше именно как к родителю чувства. Мне было важно, чтобы он меня поддерживал, слушал. Мне нужна была безусловная любовь. Я была ребёнком, мне не хватало родительского внимания. Я была уязвима на тот момент. Он просто пользовался своим положением.
Занятия с ним были раза три в неделю, во второй половине дня. Моя подруга замечала, что я часто туда хожу, много времени на это трачу. Я объясняла, что у нас общие проекты музыкальные, я ему помогала в организации фестиваля, каких-то концертов, занималась административно-менеджерской деятельностью его музыкальной карьеры.
Я постоянно оставалась после занятий с ним наедине, мы общались, он мог попросить ему прямо в кабинете подрочить, мог меня как-то лапать всячески. В кабинет кто-то из учеников мог приходить. Рядом кабинет хореографии — могла зайти преподавательница хореографии. Преподавательница вокала в его кабинете работала, они менялись. Когда он просил о мастурбации, так сказать, тогда он запирал дверь. А вообще не запирал. Я иногда сидела за пианино или инструментами, иногда — за компьютером. Ни у кого никаких вопросов не возникало. Гинекологу я говорила, что у меня ещё не было интимных отношений, и всё, никто не пытался доказать обратное.
«Было видно, что мне не 20 лет»
Его знакомые нас видели, но вопросов не задавал никто. К нему на фестиваль приезжали из Москвы коллеги-музыканты. Он им представлял меня как свою невесту, они были в курсе. Единственное, он им сказал, что мне 21 год. Объяснял тем, что они не поймут: типа проще сказать, что мне 20 плюс. А мне на тот момент было 15. Мне казалось, что я довольно взросло выгляжу, хотя всё равно было видно, что мне не 20 лет.
Он изначально обрабатывал меня в том плане, что другие люди в силу своей недалёкости этого не примут, не поймут. Он приводил примеры из прошлого, из книг — «Лолита» Набокова, вот это всё. Типа это нормально, такое возможно, просто в современном мире люди стали зашоренными, недалёкими, поэтому лучше об этом не распространяться. Думаю, он понимал, что это незаконно и ненормально.
Я праздновала свой день рождения, были мои одноклассники, друзья, человек 10, я накрывала стол. Это было на концертной площадке. И он организовал концерт для меня, почему-то в тот момент никого это особо не смущало. Причём на этот концерт можно было билеты купить, туда ещё просто люди приходили. Выступала группа вместе с ним.
Я видела его дочь, когда она приезжала в Иркутск на пару концертов. Я с ней старалась как-то дружелюбно пообщаться, но она очень формально отвечала, не то чтобы мы с ней как-то дружили. Потом они поругались и больше я её не видела.
В какой-то момент у Маслобоева умер отец (это произошло в 2015 году). Он получил квартиру в деревянном доме в центре, на 5-й Армии, и начал меня приглашать туда, он там жил один, ему было удобно. В кафе, в ресторанах, на улице мы бывали вместе, просто без каких-то физических взаимодействий.
Фотограф Ольга Коуди, знакомая Евгения Маслобоева, в беседе с ЛБ упомянула, что на одной из её выставок Маслобоев «был с молодой девушкой, говорил, что это его ученица». По воспоминаниям Ольги, «девушка выглядела совершеннолетней и спокойной». У Ольги сохранилось фото с той выставки — на нём Маслобоев и Ася. Позже Ольга виделась с Маслобоевым и Асей в кафе: «Девушка постоянно молчала, я не придала этому значения».
Испанский музыкант Хуан (имя изменено) видел Евгения Маслобоева и Асю вместе, когда записывал музыкальный проект с ним и ещё одним музыкантом — Владимиром Марковым. Как рассказал Хуан ЛБ, Маслобоев якобы говорил ему, что хочет жениться на Асе, хотя понимал, что «это безумие». По словам Марины Рязановой, Маслобоев якобы обещал и её матери, что женится на Марине. А когда в 18 лет опекун увёз её из посёлка, то представлял своим знакомым уже как жену.
«Ты ничего не докажешь, тебе не поверят»
Маслобоев был очень ревнивым, следил за мной в школе, смотрел, с кем я общаюсь, необоснованно проявлял ревность по отношению к моим сверстникам. Это было для меня странно, я не совсем понимала причины, почему он меня ревнует. Он мне предъявлял претензии, даже иногда мог агрессивно себя вести, говорил, что я типа «кручу хвостом перед какими-то малолетками», что он такое терпеть не будет: если мне дороже со своими друзьями общаться, то всё, можем расстаться. У него какие-то такие истерики были периодически, потом он извинялся и говорил, что всё хорошо, «я всё прощу». Он мог в кабинете в лицее начать истерить, мог просто звонить после школы и истерить.
В конце десятого класса я уже очень устала от этой ревности, от контроля, устала держать всё в тайне. Мне надоело, уже не хотелось этих взаимоотношений. Я больше начала общаться со сверстниками. И я сказала ему, что хочу расстаться. Это было в его кабинете. Он меня толкнул, я ударилась. Он сказал что-то в духе, что если я не хочу быть с ним, то не достанусь никому. Ещё какие-то были оскорбления вроде «ты проститутка, я всех твоих хахалей убью, тебя убью», ну такое. Мне повезло, что в тот момент кто-то зашёл из учеников, и я просто выбежала из кабинета. И перестала с ним общаться. Но он ещё довольно долго пытался со мной связаться, что-то обсудить. Он извинялся, говорил «всё прощу», «больше не буду». Его поинт был в том, что он проявил себя агрессивно, из-за этого он извиняется.
Я его игнорировала или говорила «не пиши мне больше» — мне это больше не интересно. Всё, до свидания. Он начал ещё агрессировать, говорил, что меня убьёт, себя убьёт, моих близких, всех, с кем я общаюсь. Я даже один раз пригрозила ему, что напишу заявление в полицию — за преследования, домогательства, что-то в таком духе. Он сказал типа «ты ничего не докажешь, тебе не поверят».
Мы пересекались в лицее. Иногда он останавливал меня и просил поговорить, но я говорила, что не хочу, и он уже ничего не мог сделать, потому что были свидетели. Он знал, где я живу, возле лицея мог ждать после занятий. Я убегала под каким-то предлогом, старалась ходить с подругами, чтобы были люди вокруг. Он всё равно мог подойти. Подругам говорила, что всё нормально. Меня пару раз поспрашивали, я сказала, что не хочу об этом говорить, больше не спрашивали.
Ещё до моего выпускного в одиннадцатом классе где-то в середине года он уволился — или его уволили, или попросили уволиться, точно не знаю. Со мной вряд ли это могло быть связано, но, может быть, это было связано с какой-нибудь другой девочкой, например. Это я предполагаю. У него же постоянно какие-то были… как сказать… жертвы. Вполне вероятно, что он мог найти себе ещё какую-то ученицу, у которой родители были более участвующие, например, или которая не стала терпеть его домогательства.
Об агрессии Маслобоева при попытке расстаться с ним вспоминает и Марина Рязанова. Она рассказала, что Маслобоев ударил её кулаком по лицу. Спасаясь от побоев, Марина выбежала из дома зимой босиком в домашней одежде. Марина уехала от Маслобоева в Казахстан в феврале 2015 года — примерно в то же время, когда Ася перестала с ним общаться. По воспоминаниям Марины, даже после её отъезда Маслобоев периодически звонил, в том числе рассказать о смерти своего отца.
«Хотелось просто забыть»
Мне не хотелось ничего знать о нём, о его судьбе. Мне хотелось просто забыть про всё. Я очень устала, если честно. Я просто уже ничего не хотела. Я думала, что если уеду в другой город, то мне будет проще как-то это всё забыть. И в принципе быть от него подальше — более безопасно.
Но он меня нашёл. Он точно знал, что я уехала в Питер в 2016 году, потому что у меня было это в соцсетях. Я выходила из университета после занятий с несколькими одногруппниками. Он начал меня хватать за руку, типа: «Давай поговорим, давай обсудим». Я спросила, как он меня нашёл? И он сказал, что это было очень просто: найти в списках поступивших и потом посмотреть расписание — оно общедоступно в целом. И я такая: «Господи Боже!» — просто начала кричать на него, что хочу, чтобы он отстал. Благо, было людно. И я просто убежала. Одногруппники потом что-то спрашивали, но я уходила от ответа.
Он мне угрожал ещё какое-то время, когда я уже в Питере была. Писал на почту, сообщения с разных телефонов, с аккаунтов каких-то друзей «ВКонтакте». Даже в 2024 году пытался обманным путём записаться ко мне, я работала парикмахером, — типа хочет какое-то окрашивание, консультацию просил, адрес. Я подумала, что это какой-то странный аккаунт, не ответила. Тогда уже он написал «спасибо, что ты была в моей жизни», «напишу тебе на почту, как всегда». Каждый год поздравлял меня с днём рождения на почту. У меня есть скрины, я передала в следственный комитет. Писал длинные письма с витиеватыми стихами: смысл в том, что я уехала в болото, чтобы вести разгульный образ жизни (подтверждения есть в распоряжении редакции).
Он специально всё вокруг да около пишет, чтобы не было прямого доказательства, что у нас были какие-то романтические чувства. Мне понятно, что он имеет в виду. Но прямого, что «я тебя люблю» и что мы там спали, такого, конечно, нет. Там его философия по поводу женщин. У него какие-то больные фантазии, что будто всем женщинам надо как можно больше половых партнёров, грубо говоря, и всё, больше им ничего не нужно.
Я просила лингвистическую экспертизу, но я не знаю, проводили её или нет касательно этих переписок. Мне сказали, что она не очень нужна, потому что в целом мне и так все верят.
В 2017 году, поздравляя Асю с днём рождения, Евгений Маслобоев писал ей: «Я изучал тебя, очень пристально вглядываясь, и могу сказать: ты замечательная. А для меня ты навсегда останешься талантливым человеком, личностью. И самым родным и близким мне существом. Не дай себя загубить этим бездарям».
«Это серийная история»
Марина мне написала летом 2025 года «ВКонтакте», что у нас есть одна общая тема, могли бы мы это обсудить? Я её сначала игнорировала, типа не понимаю, о чём речь. Потом зашла на её страницу, прочитала посты, мы созвонились. Оказалось, мы с Мариной попали в общий промежуток незадолго до того, как она уехала в 2015 году. Он жил с Мариной в это время, и я уже появилась у него в этот период.
Перед отъездом Марина нашла в компьютере Маслобоева коллажи. Как описывает Марина, он брал в интернете фотографии группового секса. К мужским телам на этих коллажах было приделано лицо Маслобоева. На тела раздетых женщин были наложены лица его учениц, Аси в том числе. Марина также узнала двух других школьниц. Лица своих учениц Маслобоев мог взять с фотографий в их соцсетях. И Марина, и Ася подали заявления на Маслобоева.
В мае меня вызвали и попросили дать дополнительные показания в Питере. Там был вопрос о фотографиях, которые нашли у него в компьютере. Мне их показывали — на одной моё лицо, с фотографии, которая была в моих соцсетях. Но он взял моё лицо и прифотошопил к другой абсолютно фотографии. Возможно, я подам насчёт этого заявление об изготовлении порнографии без моего ведома.
Хотелось бы справедливости, конечно. Может быть, его посадят из-за его действий. У меня были мысли, что, может быть, я какая-то нехорошая — порядочного мужчину взяла и испортила. Было страшно, когда я осознала, что это в целом такая серийная история, что это не просто со мной произошло и всё. Когда мы с Мариной созвонились, я поняла, что он просто больной, маньяк, по сути. Страшно, что было после меня. Страшно, что это может быть до сих пор. Такие люди не останавливаются.
У меня кто-то спрашивал: типа, он же уже старый, он уже там не может, грубо говоря, изнасиловать. Я думаю, это его бы не остановило, нашёл бы способ. У него определённого рода зависимость: ему надо, чтобы рядом с ним была какая-то девочка.
Кажется, как будто бы это невозможно, на самом деле. Если бы я была взрослым человеком и если бы это не со мной было, а просто мне кто-то рассказал бы такую историю, я была бы в шоке, наверное, и мне было бы трудно поверить, что такое вообще, в принципе, существует. Да ну не бывает же таких людей, злостных таких маньяков, серийных причём! Мне было бы сложно это принять. Но, к сожалению, это действительно так.
Пока в России не примут постановления, что по таким преступлениям не должно быть сроков давности, ничего, скорее всего, ему не будет. Ну либо если не найдётся жертва, которая была поздней, что тоже возможно в целом.
Я 10 лет практически молчала об этом и пыталась от этого абстрагироваться и забыть. Психически на меня это повлияло: были панические атаки, депрессивные эпизоды, социофобия. Из-за сталкинга мне было страшно выходить на улицу. Вообще довольно тяжело доверять людям до сих пор.
У меня было деструктивное поведение: я могла напиваться, вести какой-то опасный образ жизни, общалась с людьми с зависимостями. Я сейчас анализирую это — и как будто для меня это не было случайностью, я этим занималась намеренно, чтобы как-то это прожить.
Я сказала матери, сестре. Сестра меня поддерживает, старается помочь. С матерью у меня сложные отношения, она, наоборот, обвинила меня, что типа сама виновата, не надо было так себя вести. Она переживала за свою репутацию — типа «если я где-то увижу свою фамилию в СМИ, я уже буду судиться с тобой» (по этой причине мы не публикуем фамилию Аси). Она вообще не переживает, что она где-то недосмотрела. К матери, конечно, есть вопросики, что она меня вообще не поддержала и ещё осудила. Но так бывает, к сожалению.
У меня есть некоторые болезненные флешбэки, когда приезжаю в Иркутск. Но я, когда приезжаю, у родителей нахожусь, они за городом живут, я оттуда редко выезжаю в центр.
Мне в какой-то степени стало легче, потому что я предала огласке эту историю. Но в то же время тяжело из-за того, что приходится об этом часто рассказывать во всех деталях. Для следствия мне приходилось несколько раз вспоминать всё в мельчайших подробностях. В какой-то момент мне уже казалось, что это было не со мной вообще, такие воспоминания далёкие. Но после того, как я один раз рассказала, я уже такая — да расскажу всем. Я обратилась в фонд «Тебе поверят», мне предоставили психолога.
Марина Рязанова несколько лет ходила к психологу из-за пережитого. В 2026 году девушка обратилась в Консорциум женских неправительственных объединений, с ней связался юрист.
Я чувствую некоторую социальную ответственность, мне кажется, что я должна что-то сделать, а сделала недостаточно. Если честно, мне уже хочется, чтобы это всё скорее пришло к завершению, чтобы какой-то был вердикт.
Уголовное дело возбуждать отказались — вышли сроки давности, 10 лет. В моём случае рассматривалась ст. 131 ч. 3 («изнасилование несовершеннолетней»), сексуальное насилие с применением физической силы. Но в целом СК на моей стороне, они мне верят, просто законодательно ничего не могут с этим сделать. Собственно, и сам Маслобоев, насколько я понимаю, не отрицает факт того, что действительно… как бы интимная связь была. Когда я была в Иркутске, его адвокат сказал, что в целом он сам не отрицает этого. Подробнее пока не могу сказать.
В целом мне хотелось бы добиться какой-то безопасности для общества, как-то его оградить. Мы делаем всё возможное с Мариной.
Почему девочки продолжали доверять педагогу
Ася вспоминает, что после первой встречи несколько дней избегала Маслобоева, а потом сама пришла к нему просить прощения. Марина после первого поцелуя учителя тоже перестала ходить на занятия — но вскоре вернулась. Обе говорят, что происходящее было им неприятно или причиняло боль. Почему при этом связь с педагогом сохранялась?
Мы попросили психологиню и травматерапевтку Евгению Новикову объяснить, как взрослый может постепенно стать для ребёнка незаменимым человеком и использовать эту близость, чтобы нарушать его границы:
«Марина и Ася описывают максимально распространённый сценарий груминга. Грумеры чаще всего проявляют внимание к детям, находящимся в уязвимом положении. Например, из неполных семей или с отсутствующими родителями, живущих в бедности, с ограничениями по здоровью и так далее. Грумеры пользуются тем, что таким детям не хватает родительской любви и заботы, и постепенно занимают в их жизни место значимого взрослого.
Они втираются в доверие и формируют у ребёнка психологическую зависимость через похвалу, комплименты, интерес к их жизни. Часто они называют девочек особенными, не такими, как другие, взрослыми не по годам, таким образом подготавливая их к будущему нарушению границ.
Само нарушение границ поначалу всегда выглядит невинно: лёгкие прикосновения, якобы дружеские объятия. Таким образом телесный контакт нормализуется и становится чем-то привычным для ребёнка. Грумер начинает нарушать и психологические границы ребёнка через излишнюю откровенность — он может делиться подробностями своей личной жизни, сексуальными фантазиями, секретами, тем самым создавая атмосферу общей тайны, о которой нельзя рассказывать другим.
Переход к сексуализированным действиям обычно подаётся как проявление любви, при этом ребёнок оказывается вынужден терпеть насилие из страха потерять значимую для него связь с доверенным взрослым. Беря на себя роль основной заботящейся фигуры в жизни ребёнка, автор насилия формирует у пострадавших чувство долга и вины: «он же меня так любит, я не могу его бросить, я должна удовлетворять его потребности».
Помимо формирования психологической зависимости через манипуляции, грумер угрожает: «нельзя никому рассказывать о нас, иначе меня уволят, а тебя выгонят из школы» — и изолирует ребёнка от общения со сверстниками и семьёй. В случае Марины видно, как постепенно усугублялась эта изоляция — вначале Маслобоев настраивал её против матери, потом поселил у себя дома, после увёз из родного посёлка, не давал ей отдельный ключ от квартиры и ограничивал финансово, пользуясь её зависимым положением.
Уйти из ситуации абьюза оказывается невероятно сложно как психологически, так и физически. Более того, зачастую именно момент разрыва становится для пострадавшей самым опасным — ощущая потерю контроля, грумер может прибегать к физическому насилию, угрозам расправой или суицидом, сталкингу.
Цель груминга, как и сексуализированного насилия в целом, — в первую очередь власть: превращение ребенка в вечно доступный и зависимый от автора насилия объект, которым тот может пользоваться по своему желанию. Именно поэтому люди, совершающие насилие, так часто действуют по схожему сценарию. Манипуляции, притворная забота, сказки о любви, угрозы, давление и ограничение свободы — у всего этого одна цель: подчинение».
Что говорят следователи?
В июле Марине Рязановой отказали в возбуждении уголовного дела — истёк срок давности преступления. Она обжалует решение. При этом следствие установило, что Евгений Маслобоев «совершал длящееся преступление в отношении Рязановой М. А. с 2002 года по 2015 год».
В сентябре Марина Рязанова записала видеообращение к главе следственного комитета Александру Бастрыкину с просьбой «взять дело на личный контроль». Как рассказала Марина ЛБ, следователь предложил ей пройти психолого-психиатрическую экспертизу. Её проведут в Новосибирске, дату ещё не назначили. Марина поделилась с ЛБ, что эта экспертиза очень важна для неё. Хотя ехать дорого и далеко, для неё вопрос принципа — оплатить поездку и участвовать в экспертизе: «Буду просить и полиграф».
Бывшая депутатка Госдумы Ксения Горячева, которая занимается защитой прав женщин, в начале сентября отправила главе СК Александру Бастрыкину запрос о проведении проверки по заявлению Марины (документ есть у редакции). На момент публикации ответа от СК не было.
Евгений Маслобоев весной проводил творческую встречу с поклонниками в библиотеке Ангарска. Летом, когда с ним общалась журналистка ЛБ, он рассказывал о планах, хотел развивать собственные проекты. Когда речь зашла об изнасилованиях, он сказал, что ни в чём не виноват. По словам бывшего опекуна, Марина обвиняет его, чтобы получить от него деньги. Среди аргументов Маслобоева: она могла уйти от него сразу, пока жила с ним, и пойти в полицию. Раз она этого не сделала, значит, обвинения «шиты белыми нитками». После постов Марины о насилии в соцсетях Маслобоев написал на неё заявление в прокуратуру (дело возбуждать не стали).
Ася сейчас готовится к свадьбе, в октябре она выходит замуж. По её словам, у неё «относительно всё хорошо, но бывают проблемы с психикой». После свадьбы Ася планирует искать новую работу — она работала парикмахером. «Особо далёких планов не строю, больше думаю о настоящем», — поделилась она с ЛБ.