В подкасте 25 недлинных эпизодов. 25 лет, песен и музыкантов. Среди героев «Аукцыон», БГ, «Ленинград», «Би-2», «Мумий Тролль», Монеточка, Иван Дорн, Скриптонит, Хаски, СБПЧ, Муджус. Исполнители иногда из параллельных пластов культуры. И те, кто собирал в России стадионы и инди-группы. Со многими из них Александр знаком, а с кем-то и дружен. Почти всех интервьюировал. В подкаст включены аудиофрагменты этих интервью (ранее публиковались только их текстовые расшифровки). Интонации собеседников и даже случайно попавшие на запись интершумы тоже что-то сообщают об эпохе.
Что еще есть в подкасте и в книге?
В 2025 году вышла книга Александра, посвященная этой же теме. Подкаст с ней пересекается, но «Первую четверть» можно слушать и независимо от книги. В отличие от книги, он устроен по принципу: один год — одна песня. Каждый раз автор даёт короткую справку о том, что произошло в стране и в мире в соответствующем году. Эти события, как правило, не имеют прямого отношения к выбранной для соответствующего эпизода песне, но помещают её в исторический контекст.
Например, для 2011-го Александр выбрал трек Муджуса «Милый друг», и вот о каких событиях он вспоминает: «Начало года в России казалось временем больших надежд. Арт-группа „Война“ номинировалась на премию „Инновация“, политологи всерьез обсуждали, кто будет следующим президентом, чиновники отказывались от дорогих покупок из-за разоблачений Алексея Навального».
Александр Горбачёв больше 20 лет занимается музыкальной журналистикой. Он был обозревателем, а потом и редактором «Афиши» — СМИ, которое в 2010-е не только описывало, но во многом и формировало музыкальный ландшафт. Эпизоды подкаста «Первая четверть» — рассказы о музыке и о времени, в этой музыке отразившемся. Горбачёв рассуждает, почему та или иная песня и группа в какой-то момент «выстрелили», оказались созвучными мыслям и чувствам слушателей.
Каждый эпизод для Горбачева ещё и личная история. Он вспоминает, как в шесть лет впервые услышал «Русский альбом» Бориса Гребещикова, как приходил в гости к Леониду Фёдорову, где этот музыкант «АукцЫона» устраивал для журналистов премьеры своих сольных альбомов, как в 2008 году на концерте-перформансе СБПЧ публике раздали музыкальные инструменты, и Горбачёв «дул в случайно попавшуюся под руку самопальную жалейку», и как сходил на последний концерт в России, уже предчувствуя, что эмигрирует — это было выступление Нойза МС.
— Послушав ваш подкаст «Первая четверть», понял, что музыкальная журналистика — такой же инструмент постижения реальности, как политология или социология. Не то чтобы этой составляющей совсем нет у других музыкальных критиков, но в ваших текстах и подкастах она особенно очевидна. Был какой-то момент, когда вы к этому пришли?
— Такого, чтобы меня вдруг осенило, и я сказал: «О! А это же об этом!», наверное, не было. Меня всегда интересовали отношения человека со временем, и то, как эти отношения манифестируются в искусстве. Изначально я приходил в музыкальную журналистику, чтобы разобраться, почему меня так цепляют некоторые песни, как это устроено, как это работает.
Но потихоньку стало понятно, что это ещё и какая-то призма, через которую можно смотреть на социально-политическую реальность, на то, как и чем живут люди. Песни много об этом могут рассказать.
— В начале нынешнего века в России доминировала музыка, если можно так выразиться, демонстративно аполитичная. Можно ли через такие песни что-то понять про эпоху?
— Музыкантам не нравится, когда их воспринимают как авторов песен-колонок на злобу дня. Даже Юрий Шевчук, ассоциирующийся у нас с политикой, вряд ли назовет себя политическим музыкантом. Нойз МС тоже долго отстраивался от того, чтобы его однозначно привязывали к политике. Не знаю, что он сейчас чувствует, но, думаю, это какие-то сложные эмоции.
Бывает, что какое-то событие политического толка выливается в песню. Но время отражается и в песнях тех авторов, которые совсем к этому не стремятся. Искусство — всегда в какой-то степени зеркало мира.
Что касается аполитичности некоторых групп. «Мумий Тролль», «Би-2», «Tesla Boy» тоже отражают своё время. В двухтысячных годах существовал пакт между обществом и государством: стабильность в обмен на политическое неучастие — я огрубляю, конечно. Для каких-то категорий этот пакт начал разрушаться в 2010-е годы, для других просуществовал до 2022-го. В этом смысле музыка, в которой не было политики, пестовавшая частную, внутреннюю жизнь, всё равно отражает эпоху. Отсутствие прямых политических высказываний — тоже в каком-то смысле политическое высказывание.
— Леонид Фёдоров из группы «АукцЫон» в одном интервью скептически высказался о музыкантах — героях нового поколения. Про Монеточку он сказал, что она нравится публике только потому, что в ней есть какой-то дефект. Я об этом высказывании вспомнил вот почему. Под одной обложкой, а потом в одном подкасте вы собрали музыкантов, которые живут в одном времени, но при этом существуют как будто в непересекающихся мирах. В подкасте есть эпизод про «АукцЫон» и есть эпизод про Монеточку. Широта охвата вас не тяготит?
— Да нет, я привык так работать. Когда я работал в «Афише», этот журнал выходил раз в две недели, и в каждом номере была рубрика, в которой мы писали о новых альбомах. И место в ней было максимум на четыре-пять пластинок. Соответственно, тебе, с одной стороны, надо было составить представление о всем многообразии новой музыки, а с другой стороны, выбрать из этого многообразие кого-то, кто будет его репрезентировать.
Встать и сказать: эти альбомы — самое важное, что произошло в современной музыке, альбомы, которые двигают музыку вперёд, определяют звуковую повестку дня. И среди них могли быть «Мумий Тролль» или Земфира, или группа «Зга», или какие-то металлисты, наподобие «Mastodon», или группа «Coil», какая-нибудь электроника забористая. Что угодно. Задача была — так настроить радары, чтобы туда попало самое главное из разных жанров. Это обуславливало некоторую поверхностность. Когда ловишь волны сразу отовсюду, понятно, что не погружаешься ни во что слишком глубоко.
Но надо сказать, что такая всеядность в каком-то смысле победила. Сейчас, если человек слушает только рэп, только рок или только драм-энд-бейс, это воспринимается как что-то замшелое, старорежимное, закрытое, узколобое. На фестивале может выступить группа «Slayer», а сразу вслед за ней группа «Gnarls Barkley», и это никого не смущает, у сцены будет стоять та же публика, для которой одинаково важна разная музыка. Я это называю фестивальной культурой — и фестивальная культура победила.
Соответственно, радар был так настроен ещё в «Афише». Было бы странно сейчас менять привычку, и нырять, например, только в инди-рок. При этом, естественно, у меня тоже есть свой фокус — в первую очередь русскоязычная музыка, песни, произведённые в России и вокруг России. И тут тоже надо понимать: сейчас музыки в России очень много, но двадцать лет назад всё было иначе.
Хип-хоп в середине нулевых ещё не вышел из подполья, эстрада ещё не стала пространством модного эксперимента, русскому року ещё только предстояло обновиться в 2010-х с приходом новых групп — от «Дайте танк!» до «Аффинаж» и «Порнофильмов»… Это сейчас кажется, что невозможно следить за всей русскоязычной музыкой сразу — а с другой стороны, можно следить только за эмбиентом или только за джазом, и этого будет достаточно.
Но эта ситуация относительно новая, возникшая в последние десять лет в связи с развитием музыкальной индустрии, с появлением нового поколения групп, а в последние, военные, годы — и в связи с импортозамещением: лакуны, оставленные зарубежными артистами, начали заполнять российские. А привычка-то старая, оставшаяся с тех времен, когда в условном 2006 году мы в «Афише» с трудом наскребали 10 — 15 российских или русскоязычных альбомов, вышедших за весь год, чтобы составить из них топ лучших.
То есть мы явочным порядком следили за всей российской музыкой просто потому, что интересной и живой было очень мало. Дальше количество интересного и живого сильно увеличилось, а фокус остался.
— И в книге, и в подкасте вы, отдавая должное Михаилу Козыреву, делаете несколько выпадов, уколов в его адрес и в адрес «Нашего Радио». В 2026 году читать и слушать такое немного странно. И сам Козырев в интервью другим журналистам и в своих собственных программах на «Дожде» многократно каялся. Да и просто кажется, что то «Наше Радио» было уже в какой-то позапрошлой жизни. Осталась какая-то обида, которая вас не отпускает?
— У меня нет никой обиды на Мишу. «Наше Радио» — великий проект, один из последних примеров визионерского подхода к электронному медиа, к мейнстримовому радио, когда станция не просто плывёт по волнам, а заново придумывает музыкальный жанр, с которым взялась работать. По сути, Михаил Козырев и его команда перепридумали русский рок. Я прямым текстом говорю об этом в книге и в подкасте.
Журнал «Афиша», при всём моём тщеславии, в гораздо меньшей степени может претендовать на то, что создал новый звук, формат, какую-то новую сцену, которая дожила до сегодняшних дней, и до сих пор отзывается в слушателях и воспроизводит себя. Другой вопрос, что у меня есть эстетические претензии к «Нашему Радио», мне этот формат не очень близок.
Мне кажется, там много патетики и безосновательной многозначительности. Много того, что я, вслед за зарубежными коллегами, называю рокизмом. Когда рок-н-ролл становится единственно приемлемой, единственно аутентичной формой эстетического высказывания — это влечёт за собой некий мессианский пафос, который, когда с ним обращаются не очень бережным образом, приводит к тому, что на «Нашествии» появляются танки, и российские рок-музыканты начинают проповедовать великодержавность и имперство.
Потому что когда хочешь пасти народы, вести людей за собой и думаешь, что проповедуешь им правильные ценности — ну, в общем, не так уж удивительно, что в какой-то момент это совпадает с желаниями государства. Но я не считаю, что в этом есть вина Миши. Ему не повезло. Некоторые артисты, которым он давал шанс, перешли на сторону зла. Мне повезло больше, в моей карьере таких случаев нет или почти нет.
— Группа «Би-2» — флагман «Нашего Радио», играющая рок-мейнстрим, собиравшая в России стадионы и много лет публично заявлявшая, что политикой не интересуется. Казалось бы, «Би-2» должны были отмолчаться или даже поддержать войну, чтобы и дальше играть в России на больших площадках. Однако музыканты открыто выступили против войны и уехали. Инди-группа «Комсомольск», наоборот, стадионы не собирала и не рассчитывала на такую популярность. Но музыканты «Комсомольска» высказались, пусть и завуалировано, в поддержку российской агрессии, и съездили с концертами на Донбасс. Вы могли предугадать, кто как себя поведёт? Этот выбор обусловлен какой-то логикой?
— С группой «Би-2» всё было поэтапно. Насколько знаю, они сначала отказались выступать под каким-то пропагандистским баннером в России, и потом их потихоньку из страны выдавили.
Думаю, никакой генеральной логики нет. Всё это вопрос индивидуальных выборов и индивидуальных обстоятельств. Для меня в этом смысле самыми тяжёлыми переживаниями стала группа «Комсомольск» и мой друг и соавтор Илья Зинин, который выступил в поддержку России там, где, как мне кажется, с моральной точки зрения это неприемлемо. Абсолютной неожиданностью это не стало, но в какой-то мере меня потрясло.
В каждом случае своя логика. Кто-то из музыкантов хотел выйти из черных списков и отмолить себе право выступать в России, и в итоге погряз по горло. Кто-то связан родителями, детьми и какими-то обязательствами. Здесь нет системы, которая позволила бы предсказать, как поведёт себя в этих обстоятельствах тот или иной человек.
— В финальной части книги «Когда мы поём, поднимается ветер» вы перечисляете десятки треков и альбомов, которые вам самому кажутся антивоенными. При этом в другой главе вы пишите, что полноценный антивоенный альбом только один — «Молитвы. Тосты. Анекдоты» Монеточки. Мне показалось, здесь есть какое-то противоречие. Можете объяснить?
— Честно говоря, я не помню, о каком именно пассаже речь. Как сказал мой коллега Николай Редькин, «Молитвы. Тосты. Анекдоты» — первый большой эмигрантский альбом. Антивоенной можно назвать любую музыку, которая так или иначе выступает за гуманистические ценности. Но вот Монеточка действительно записала альбом, в песнях которого отрефлексированы мысли и чувства людей, покинувших Россию. И эти песни сумели понравится не только тем, кто уехал, но и тем, кто остался. Это первый такой альбом, но не последний. «Не все дома» Нойза МС тоже стал таким, судя по тому, что он был в топе прослушиваний в России.
Какие еще книги написал Горбачев и о чем они
Об уникальности оптики Горбачёва свидетельствует даже нейминг. Написанная в соавторстве с Александром Зининым книга о потерянном поколении русского рока 90-х называется «Песни в пустоту» — это название раннего, середины 1980-х, бутлега Летова. Вышедший в позапрошлом году подкаст Горбачёва о Егоре Летове называется «Он увидел солнце». Обыватели до сих пор воспринимают Летова как человека депрессивного и мрачного, но Горбачёв взял в качестве заголовка строчку из песни Летова, идущую вразрез с этими ассоциациями, и действительно рассказал и про другого, малоизвестного Летова. Книга о современных музыкантах, предшествовавшая выходу подкаста «Первая четверть», называется «Когда мы поём, поднимается ветер» — это цитата из песни Александра Башлачёва, героя совсем другой эпохи.
— Исходя из моего скромного слушательского опыта, первым резонансным антивоенным альбомом я бы назвал «Длится февраль» Влади. Но вам этот альбом как раз не понравился. Почему?
— Я понимаю, что «Длится февраль» вышел, когда аффект от начала полномасштабной войны был ещё очень силён, и для многих слушателей он сработал, но в этом альбоме нет сверхусилия, которое мне бы хотелось видеть, нет попытки что-то собрать из той эмоции, которую автор разделяет со своими слушателями. Мне показалось, что это какие-то зарифмованные статусы из фейсбука, которые публиковались разными людьми на протяжении 2022 года. И ничего кроме этого. Нет катарсиса, искупления, трансгрессии, которые ждёшь от искусства. Плюс мне ещё показалось странным, что там мало речи от первого лица, хотя, казалось бы, это был именно тот момент, когда было необходимо говорить от «я», от «мы». Автор как будто пошёл по лёгкому пути — по пути говорения за разных людей — каких-то хипстеров из Тайланда и т.д.
— Вопрос про деколониальный дискурс. Театральный критик Павел Руднев несколько лет назад написал, что Курту Кобейну не надо было ехать из Сиэтла в Нью-Йорк, чтобы состояться; что в США в этом плане горизонтальная, демократичная структура, а в России всё заточено под Москву и Питер. В вашей книге и в подкасте, с одной стороны, топонимика России представлена широко. Земфира и Шечук из Уфы. Мумий Тролль и Слава КПСС с Дальнего Востока. Хаски родился в Улан-Удэ. Но значит ли это, что эти музыканты сохранили свою региональную идентичность? Тот же лидер группы «Shortparis» Николай Комягин начал играть в Новокузнецке, но состоялся и, как мне кажется, сформировался как музыкант только переехав Питер. «Shortparis» — это, конечно, про Россию, но вряд ли про Новокузнецк.
— Я не согласен, что в «Shortparis» нет сибирской идентичности. По-моему, её там полно — начиная с отсылок к Егору Летову, каких-то стратегий от него заимствованных, заканчивая тем, что это группа стремится к говорению от имени рабочего класса.
Тот же Хаски пестует свои корни из Улан-Удэ — взять его клип «Молодой русский» или его монологи про ранние годы в треке «Заново». Я думаю, что региональные школы в России есть. Идентичность группы «4 позиции Бруно» во многом определяется уральским звуком и уральской мифологией. Группа «Motorama» и все её сайд-проекты базируются в Ростове. Примеры можно продолжать.
Конечно, Россия в силу своей логистики и экономического устройства по-прежнему очень центростремительная страна. Москва и Петербург вытягивают из регионов все соки, в том числе и культурные. Но последние годы как раз показали, что музыканты могут пестовать местную идентичность, не уезжать из своих городов и оставаться собой. Это как раз важное достижение эпохи интернета. Если в начале нулевых, например, группа «NRKTK» вынуждена была переехать в Москву и там пробиваться, то теперь это совсем необязательно. Появляются группы, которые осознанно остаются в своих городах, выезжая только на гастроли.
— В подкасте «Он увидел солнце» про Егора Летова вы очень откровенно рассказываете, каким личным потрясением стала для вас его смерть. Эпизод подкаста «Первая четверть» про «Shortparis» вышел незадолго до смерти лидера этой группы. Вообще смерть музыканта, творца — насколько сильно она меняет взгляд на то, что он сделал?
— Конечно, в той или иной степени меняет. Но это очень индивидуально. Летов для меня ещё при жизни был великим автором. Смерть творца меняет наши оценки, заставляет переосмыслить его место в культуре. Как говорили мои собеседники, мёртвые безопаснее. «Все любят мёртвых», как пел Слава КПСС. Полюбить Егора Летова мертвым оказалось гораздо проще, чем полюбить его живым, когда он был таким, каким был — громким, неудобным, резким. Что касается Коля Комягина — прошло слишком мало времени. Невозможно осознать и сформулировать, как такой внезапный финал его группы повлиял на её культурную значимость. Мне кажется, их роль в российской музыке последних двенадцати лет и так была довольно велика. Не смерть Комягина сделала «Shortparis» значимой величиной.
— Когда вы сказали про молодых музыкантов, которые теперь могут и не уезжать из провинции в столицы, я подумал: «А разве может сейчас в России — хоть в столицах, хоть на окраинах — существовать свободное творчество? Свободное не обязательно в политическом, но хоть в каком-то смысле?».
— Факты говорят, что может. Все четыре года войны музыка в России прекрасно развивается. Записей новых групп появляется чуть ли не больше, чем раньше.
Я понимаю, что не все могут и хотят эмигрировать. Кто-то из музыкантов вынужден себя цензурировать, о чем-то не петь. Но искусство всегда найдёт для себя свободную зону. Его органика такова, что оно всё равно прорастёт сквозь асфальт, сквозь бетон. Музыка в России существует, звучит, и она по-прежнему интересна, по-прежнему воздействует на умы и смягчает сердца. Я русской музыки сейчас слушаю едва ли не больше, чем до войны.
— Новая российская музыка, которую вы слушаете, по большей части произведена в России?
— Конечно. На самом деле, в абсолютных числах уехало очень мало. И пока нет ни одного примера, чтобы группа целиком состоялась в эмиграции. Те российские музыканты, которые сейчас успешны за рубежом, начинали ещё в России — Земфира, Нойз, Монеточка, СБПЧ. Новые имена, насколько знаю, появляются прежде всего в России. Это логично. Все-таки там главная культурная среда, связанная с русским языком.
— В подкасте за 2025 год «отвечает» реинкарнировавшаяся группа «Кино». Но для многих главным музыкальным открытием прошлого года стала группа «Бонд с кнопкой». Признаюсь, лично меня смущает, что «Бонд» выступил на пропагандистском НТВ. А когда слушал их главный хит «Кухни», вспоминал песню проекта «Рабфак» времён Болотной площади: «Я больше на кухне не жду перемен. Я встал на площади в полный рост». Конечно, «Рабфак» — это не совсем про музыку. Но воспевание «Бондом» эскапизма мне неприятно. Вам интересен «Бонд с кнопкой»?
— Да. Мне кажется это новый интересный виток в российском версии жанра stomp-and-holler — музыке, рассчитанной на хоровое исполнение и атакующей все чувства разом. «Бонд» продолжает традиции канадской группы «Arcade Fire» и российских групп «The Retuses» и «Краснознамённая дивизия моей бабушки». При этом «Бонд» делает это по-своему. У них очень самобытная музыка с тембральной точки зрения. То, как там сочетаются инструменты и голос, то, сколько пространства в этих песнях — это всё интересно.
Альбом «Бонда с кнопкой» называется «Дом». И все песни — они о потере дома, трудности его обретения, попытке найти его в самом себе или в своих близких… Ну вот скажите, что это не про войну и не про время? Хотя впрямую там ничего недозволенного российской цензурой нет.
— «Бонд», насколько знаю, не делал никаких заявлений о войне. В отличие от уже упоминаемого Хаски, который давно выбрал сторону и даже дружил с Моторолой. При этом вы пишите, что Хаски талантлив, и продолжаете следить за его творчеством. На ваш взгляд, много ли ещё талантливых пропутинских музыкантов?
— Не много. При этом я не испытываю иллюзий, что талантливые люди не могут поддерживать войну. У талантливых людей могут быть ценности, которые не совпадают с моими. Такое бывает. В этом плане Хаски — самый яркий пример. При этом вряд ли можно назвать его творчество пропутинским. Для Хаски война не разрывает ткань реальности, она — одно из проявлений обыденной катастрофы мира, некой хтонической природы бытия. В его текстах есть что-то про русскую долю, но сказать, что он выступает в своих песнях, например, за присоединение Донбасса к России, тоже трудно…
Повторюсь: мне повезло, среди музыкантов, которые мне по-настоящему дороги, очень мало поддержавших Путина и войну. Но при этом я не считаю, что все хорошие музыканты против войны, а все бездарные — за. Все сложнее устроено.
— Для названия книге о российской музыке 21 века вы выбрали цитату из песни Александра Башлачёва. Ранее делали многосерийные подкасты про Мамонова и Летова. Русский или русскоязычный рок — в том смысле, как это определение понимали в 80-е и 90-е — для вас некая точка отсчёта, «золотой стандарт»? Спрашиваю, потому что в начале 21 века тот самый русский рок, как мне кажется, стало слушать немодно. Новое поколение считало, что русский рок — это для старпёров, а не вписывающийся в рамку русского рока Летов — для маргиналов.
— По поводу русского рока. В книжке есть моё интервью с Антоном Севидовым из группы «Tesla Boy», по-моему, 2013 года, где мы вспоминаем, какую музыку слушали в детстве. Я говорю, что Гребенщикова и Шевчука. А он: а я Майкла Джексона и Стиви Уандера, и поэтому существую в международной системе координат. И дальше мы спорим про то, насколько имеет смысл делать космополитичную англоязычную музыку, находясь в России и имея дело с русскоязычным культурным пространством.
Да, для меня русский рок — точка отсчёта. Самой первой услышанной песней, которую я осознанно помню, была «Ласточка» Гребенщикова с «Русского Альбома», и всё детство я находился в контексте именно русского рока, а потом — нового русского рока, который проповедовало «Наше Радио». Что-то большее я начал постигать, наверное, уже к университетским временам. Сначала группа «АукцЫон», а потом группа «Radiohead» открыли для меня двери в джаз, в авангардную музыку, в электронику. Но сначала в моей жизни был русский рок, и когда я говорю про рокизм и про то, какие риски несла с собой эта идеология, я говорю в каком-то смысле и про своё прошлое.
— Вы несколько лет писали о музыке практически в ежедневном режиме, но потом эта стратегия себя исчерпала. Сейчас вы редактируете книги других авторов, редактируете тексты для «Новой-Европа», причем эти тексты и книги в основном не о музыке. Сегодня музыка в вашей жизни — по-прежнему главное, или она постепенно отходит на второй план?
— Музыка — часть моей жизни, одна из сфер моей интеллектуальной деятельности, такая же, как нарративный сторителлинг. Во всех областях, которыми я занимаюсь, мне интересен человек, его истории, то, как он взаимодействует с миром. Мне везде интересно выявлять сложность реальности. Это можно делать, анализируя новый альбом, а можно на примере какой-то истории про то, как российские спецслужбы вербуют украинских подростков — был в «Новой-Европа» такой текст. Для меня и то, и другое — части работы по отстаиванию сложности мира.