Этот текст мы подготовили в рамках проекта «Последний свидетель» по материалам Томского музея «Следственная тюрьма НКВД»
«Кто подвергался слежке? Все, кто иначе мыслил»
Анатолий Спраговский родился в 1925 году в томском селе Пышкине. Его отец был председателем сельсовета, и когда в 1937 году начался Большой террор, 12-летний мальчик видел, как тому регулярно приходилось помогать сотрудникам НКВД арестовывать своих же односельчан. Уже сам став сотрудником КГБ, Спраговский нашел архивные документы о своем отце и узнал: отца шантажировали и угрожали в случае отказа от сотрудничества расстрелять самого вместе с членами семьи.
В 1947 году, почти сразу после армейской службы, Спраговский благодаря связям своего отца поступил в школу госбезопасности. «Я был зачислен на курс наружной разведки. Что это такое? При царе — это сыщики, которые осуществляли слежку по заданию властей», — вспоминает он свою учебу. Каждый год эта школа выпускала примерно по 500 таких «сыщиков» для всего Советского Союза. «Нас обучали способам секретного фотографирования. Разведчик обязан был изменять свою внешность. Учили методам изъятия писем, прослушивания телефонных разговоров. Кроме этого, мы учили правила поведения в ресторанах, даже учились бальным танцам. Особое внимание обращалось на безупречное поведение, разборчивость в связях с девушками», — продолжает он.
После учебы Спраговский работал в наружной разведке сперва в Москве, затем в Томске. «Кто же подвергался слежке? Все, кто иначе мыслил, высказывал антисоветские настроения, и те, кто подозревался во всякого рода деятельности, якобы направленной против интересов Советского государства. Наружная разведка была средством борьбы с инакомыслием. Эта служба действует и в наше время. Сейчас в печати возникает много вопросов о правомерности подобных акций со стороны госбезопасности. Полагаю, что в большинстве случаев подобные действия противоправны. Однако наши законы позволяют органам безопасности творить беззаконие, а при необходимости задним числом узаконить их. Я имею в виду факты перехвата корреспонденции и прослушивание телефонов, жилищ, служебных кабинетов», — рассказывал бывший КГБшник уже в годы Перестройки.
«Я делал то, что от меня требовалось»
В 1952 году Спраговского перевели из наружной разведки в следственный отдел томского КГБ. Среди тех, кого он преследовал, были свидетели Иеговы* — организация была запрещена в стране и в советские годы, и сейчас. Но во время Перестройки власти на время ослабили давление на верующих. Фактически им ставили в вину отказ от службы в армии, от подписи на госзаем и от участия в выборах. Для того, чтобы доказать «реакционный и антисоветский характер» их деятельности, следователь запрашивал идеологическую экспертизу у видных ученых томских вузов.
Всего в Томске в те годы арестовали свыше 30 свидетелей Иеговы* — почти все они получили по 25 лет лагерей. «С позиций сегодняшнего дня, конечно, принимаемые тогда к сектантам меры можно считать слишком суровыми. Но об этом судить не мне. Я делал то, что от меня требовалось. Знаю, что в настоящее время их дела пересмотрены. Значит ли это, что я должен быть в ответе за те действия? Морально я чувствую себя неловко, но осознаю, что иначе я тогда поступать не мог. Подход к квалификации состава преступления трактовался нам свыше», — писал Спраговский уже в перестроечные годы.
«Факты подбирались в зависимости от рода занятий арестованных»
Уже при Хрущеве, в 1956 году в СССР началась частичная реабилитация жертв сталинского террора. 31-летнему Спраговскому поручили пересмотреть дела репрессированных томичей — не все, как это сделают через 30 лет уже при Горбачеве, а конкретные дела по запросам жертв или их родственников.
Взявшись за ревизию дел с позиции следователя, Спраговский увидел, что большинство процессов 1930-х годов были сфабрикованы. «В каждом конкретном деле факты подрывной деятельности подбирались в зависимости от рода занятий арестованных. Если были работники ТЭЦ, то измышлялся взрыв котла. Тот, кто имел отношение к сельскому хозяйству, обвинялся в заражении лошадей чесоткой, коров — ящуром. Работавшие на заводе — в выводе из строя оборудования. А вот как учительницу обвинили в контрреволюционной агитации. На уроке русского языка она, развесила плакаты перед учениками со спряжением глагола „судим“ и пояснила, как спрягается этот глагол: я судим, ты судим, он судим, они будут судимы. Дальше — немного фантазии следователя, чтобы подобные объяснения возвести к фактам подрывной деятельности», — вспоминает Спраговский.
Некоторые томичи, например. поплатились жизнью за такой популярный в то время анекдот: «Сталин, Черчилль и Рузвельт ехали по дороге. Путь им преградил бык и, несмотря ни на какие уговоры, с дороги не уходил. Черчилль обещал ему вольготные пастбища в Шотландии, Рузвельт обещал отправить в Соединенные Штаты. Однако бык упорно стоял. Тогда Сталин, обращаясь к быку, произнес: „Уходи, а не то в колхоз отправлю“. Бык, испугавшись, тут же освободил путь»«.
«Я открыто подал голос протеста, за что был сломлен»
Многие следователи, фальсифицировавшие дела в 1930-е годы, сами стали жертвами репрессий, но были и те, кто пережил Сталина и продолжал работать со Спраговским в соседних кабинетах. Собрав доказательства их фальсификаций, он попытался добиться их увольнения из органов. Для начала следователь выступил с докладом перед партийным руководством Томской области, но в ответ получил строгий выговор «за клевету на руководящий состав и охаивание старых чекистских кадров».
После этого Спраговский попытался обратиться напрямую к Хрущеву. Он написал письмо, в котором изложил открытые им факты, и предложил провести массовую реабилитацию жертв сталинского террора вместо точечной. Ответ ему пришел от начальника КГБ СССР, в котором тот объяснял молодому следователю, что подобные меры руководство страны считает преждевременными. После этого Спраговского и вовсе уволили из КГБ. Некоторое время работал в прокуратуре, затем перешел на химкомбинат.
Спустя 20 лет, уже в перестроечные годы, Спраговский попытался добиться рассекречивания хотя бы тех дел, где пострадавшими были сами сотрудники НКВД. Он думал, что идея восстановить честь служебного мундира вызовет отклик у коллег по цеху. А это могло бы положить начало рассекречиванию всех архивов. Но и в этот раз он получил очередной отказ. «Я ошибся в своих надеждах. До сих пор ширма, за которой творилось беззаконие, не раздвинута. Очевидно, есть еще люди, которым это невыгодно», — писал он в 1990 году.
В итоге, в начале 1990-х годов Спраговский самостоятельно начал публиковать в томских газетах свои «Записки следователя КГБ». В них он напрямую перечислял имена и фамилии следователей, фальсифицировавших дела против томичей. Одновременно он вышел из партии, заявив: «Еще в комсомольском возрасте мне была привита вера в коммунизм. Лишь занимаясь пересмотром дел по массовым репрессиям я пришел к мысли, что несчетные жертвы, геноцид советского народа — это следствие произвола НКВД и КПСС. Еще в 1959-м я открыто подал голос протеста, за что был сломлен. Вплоть до 1990 года у меня теплилась надежда, что Политбюро скажет народу страшную правду. Однако этого не произошло. Все это привело меня к выводу о необходимости разрыва с КПСС».
Анатолий Спраговский так и не успел дописать свои воспоминания. Он скончался в 1993 году в возрасте 68 лет. Те главы, что он все же опубликовал, сегодня доступны на сайте томского музея «Следственная тюрьма НКВД». Дела репрессированных при Сталине советских граждан до сих пор остаются засекреченными.
*Организация «свидетели Иеговы» признана в России экстремистской и запрещена.