«Мне не хотелось „грантового“ протеста»
«Я по образованию филолог, занимался наукой и преподаванием. До начала войны казалось, что у меня более-менее все нормально. Работал научным сотрудником музея в крупном городе Центральной России. У меня жена и дочь, дочке в 2022 году исполнилось 11 лет. Главными для нашей семьи были вопросы, где брать деньги и как дальше поддерживать семейный бюджет.
Войну я не принял. Моя жена — тоже. В марте 2022 года я вышел на площадь своего города. Это не был антивоенный митинг, скорее акция. На площади (а она большая) были вкрапления одиноких протестующих. Возможно, протестующих, возможно, нет. И много автозаков. Я походил между автозаками, посмотрел. Встал. Я был без плаката. Я понял, что если я плакат вытащу, то меня заберут. А дальше мысли. У меня есть ребенок. Что будет с дочкой? А со мной?
При этом я понимал, что если выйду [открыто], это такой хороший задел. Я буду уже реальным протестующим, которого заметят. Возможно, мне это поможет в будущем [для эмиграции]. Но мне не хотелось так делать. Будто это, знаете, грантовый протест. Ради переезда.
Я погулял по площади и уехал. В итоге задержали несколько человек, тех, кто вытаскивал плакаты. Но потом их сразу отпустили. После этой акции я чувствовал отчаяние, разочарование, бессмысленность и ненужность. Безнадёжность, может быть. Одиночество. И еще бессилие и злобу.
В 2022 году у меня были возможности уехать из России по разным научным программам. Я начал переписку с одной исследовательницей из Бразилии. Я мог бы работать в ее университете научным сотрудником. К сожалению, это ничем не закончилось, потому что я тогда плохо знал английский язык (сейчас с языком у меня сильно лучше). Я не смог привнести в себя идею, что буду преподавать в чужой стране на чужом языке. А английский надо было выучить на таком уровне, чтобы читать лекции.
Сейчас я думаю, что мог переехать в Бразилию и все бы там у меня получилось. Я просто не поверил в свои силы.
«Все равно лучше, чем в девяностые»
Сложно сказать, поддержала ли моя семья войну или не поддержала. Сестра, скорее всего, поддержала. У нее нет внутренней оппозиционности, которая была у меня всегда. Но я не могу сказать, что она зэтница. У нее промежуточная позиция.
Сестра бы никогда не пошла плести какие-то маскировочные сети или гуманитарку собирать. Но она говорит, что надо поддерживать Россию и нельзя отказываться от своей родины. Сестра всегда поддерживала Путина. Ей нравилось то, что он делает. У нее восторженное, эмоциональное отношение к власти.
В 22 году у меня с ней было много дискутирования и напряженных разбирательств. Я сестру искренне, горячо люблю. Поэтому у нас эти разговоры, как правило, быстро прекращались. Разрыва в наших отношениях не было. Мы понимали позицию друг друга, и все это было вынесено за скобки.
Мой папа всегда ругал власть. У него сложное отношение к происходящему. Но он смотрел и смотрит телевизор. С мамой такая же история. Как назвать их позицию? Если платят пенсию, то все нормально. Значит, все более-менее в порядке. Лучше, чем было в девяностые. Сейчас ухудшения в жизни очевидны, но «это все равно лучше, чем в 90-е». Сейчас ужас, но тогда был ужас-ужас.
«В университете я держал фигу в кармане»
Мои друзья, имевшие возможность, уехали из страны в 2022 году. Я тоже был готов со всеми рвануть за границу. Но тогда совсем не было денег. Поэтому я остался в России, но уволился из музея. На время мобилизации переехал в другой город. У меня есть военный билет, там написано, что я рядовой и что категория годности А. То есть, меня вполне могли забрать на фронт.
У меня была стратегия, что я прячусь. И везде-везде, где можно было, я указал неправильные адреса.
Хоть я и прятался, но в этот период у меня была активистская жизнь. Я краской нарисовал два раза «нет войне» на домах поздним вечером. Это была такая попытка протеста. Компенсация того, что я не уехал за границу. Я потом к домам не возвращался и не знаю, что сделали с этими надписями.
Была шальная мысль примкнуть к сообществу расклеивающих антивоенные листовки. С этими ребятами я так и не познакомился, потому что они пытались проверить, кто я такой и не являюсь ли я представителем силовых служб. До встречи так и не дошло.
Когда все поутихло, я устроился преподавателем в крупный сибирский вуз. Проработал там два года. Все это время держал такую «фигу в кармане» — рассказывал студентам про «тихие» практики сопротивления, про давление государства, что государство (в целом) такое-сякое. Так я оправдывал то, что я остался в России.
В психологии есть понятия рефлексии и заразительности. Заразительность — это бессознательная передача состояний от одного человека к другому, например, через мимику и тон. Рефлексия же подразумевает самоанализ собственных мыслей и поступков.
Рефлексия нужна, но иногда она мешает меняться вещам, которые нас окружают. Бывают случаи, когда наоборот рефлексию надо оставить в стороне. Надо выполнять какие-то акты заразительности. В университете я выполнял такие практики заразительности. Я заражал студентов какими-то идеями. Ну, или мне казалось, что заражал. Мне казалось, что в моих рассказах есть смысл. Что я могу выбить искры, из которых может возгореться пламя (как бы это пафосно не звучало).
Например, на дискуссиях я предлагал студентам рассказать о практиках тихого сопротивления в их собственной жизни. Допустим, к моему занятию сегодня вы не подготовились. Что вы будете делать? Скажете, что я переписал не то задание.
Или, допустим, вы опаздываете. Что можно сказать? Можно сказать правду, но зачем? Вуз вас накажет. А можно уйти в сторону, что-то придумать. Это же хороший нонконформизм. Та самая фига в кармане.
Потом студенты говорили, что занятия, построенные по такой модели, имели для них самую большую ценность. Когда мы обсуждали то, что касается их собственной жизни. Сейчас мне кажется, что занятия были мешаниной, состоящей из разных частей. Но это была стройно выстроенная мешанина.
«Что вы делали четыре года в России?»
В 2024 году я ушел из вуза, потому что мое руководство зигануло. Сначала в университете было чувство свободы. Но потом руководители сменили курс, стали поддерживать государство и делать посты на тему патриотизма. У меня заканчивался контракт. И я понял, что не хочу дальше продолжать. Сил конфликтовать не было. И я просто уехал после окончания контракта. Это тоже был какой-то протест, но он такой условный, не радикальный.
После увольнения я долгое время нигде не работал. У меня была медицинская операция, я долго восстанавливался. Искал какие-то подработки. Получил небольшой грант в университете. Продал кое-что. Например, кладовку в подвале дома. Мы хотели продать ее за сто тысяч рублей, но не получилось. И в итоге продали за шестьдесят тысяч рублей.
Жена ко всему этому сложно относилась. Понятно, что ничего хорошего. Но, слава богу, мы не развелись.
Я опять решил, что должен уехать из России, несмотря на то, что я боюсь. Начал заново отправлять письма в университеты, куда писал раньше. Отправил два мейла исследовательнице из Бразилии. Но на эти письма уже никто не ответил. Связи разорваны, и фонды уже по-другому смотрят на уезжающих, которые не покинули Россию в 2022 году.
Тогда люди уезжали впопыхах, это было бегство в никуда. Сейчас же возникает мысль, такая страшная мысль — а что вы [антивоенно настроенные россияне — ЛБ] делали все эти четыре года [в России]? Как ответить на этот вопрос? Ну, мы как-то пытались жить. Кто-то жил по модели постепенного накопления страха, боли и отчуждения. Пытались достичь точки кипения, чтобы дальше ты уже никак не мог существовать в России.
Другие привыкали к тому, что происходит, реальность к этому подталкивала. Потому что сложно жить в постоянном стрессе и страхе. Нужно вырабатывать защитные механизмы.
У меня была смесь стратегий, но раз я в итоге переехал — скорее, это стратегия первая, когда происходит накопление такого раздражения, когда оставаться дальше уже невозможно. Но Россию я покинул только этим летом. А в январе 2026 года я устроился учителем в одну российскую школу. Потому что мне нужно было на что-то жить.
«Учителей не интересует то, что происходит вокруг»
Школа была новая, большая. Я не стал брать классное руководство, только на таком условии согласился. Хотя директор говорил, что те, кто не берет классное руководство, долго в школе не задерживаются.
В школе я почти ни с кем не общался. Тема «СВО» вообще ни разу не звучала в разговорах с учителями и с учениками — ни с положительной стороны, ни с отрицательной. Там была только одна-единственная активность, связанная с войной — концерт, посвященный 23 февраля. Но я взял больничный. Побоялся увидеть все это и расстроиться. Хотя я понимаю, что проведение 23 февраля было для галочки, так бывает обычно. Так было еще в Советском Союзе. Никто это серьезно не воспринимает. Но на всякий случай я решил, что мне это не надо.
Помню, что директор заявила — на 23 февраля классы должны исполнить военные песни, но более-менее современные. И одна молодая учительница предложила «Группу крови» Виктора Цоя.
Я так удивился. Подумал, что она относится к происходящему примерно так же, как я. Спросил, почему она решила взять песню Цоя. Может быть, поклонница «Кино»? И учительница ответила, что впервые услышала о Цое, когда искала песню. Просто ей дали такое задание, и она начала искать. И Цой ей случайно попался. Меня это так поразило. Я был ошарашен.
Знаете, я не смотрел фильм Павла Таланкина* «Господин Никто против Путина». Помню, [кинокритик] Антон Долин* сказал, что эта картина — для американского зрителя. Возможно, поэтому я и не стал смотреть. Во-первых, думаю, что разочаруюсь. А во-вторых, я уже знаю, что там происходит.
В [современной российской] школе царит даже не двоемыслие. Тут нужен какой-то другой термин. Двоемыслие было в Советском Союзе. А сейчас учителя ведут себя непонятно. То ли, как будто ничего не происходит, а на самом деле они не поддерживают войну. То ли, они поддерживают для галочки, но эта маска так сильно приросла, что они уже поддерживают по-настоящему.
А еще кажется, что учителя так устали от своих зарплат, что им вообще все равно. Их не интересует то, что происходит вокруг. Их интересует только то, что они получают 30 тысяч рублей, работая на полторы ставки. Столько получал я.
С одной учительницей мы обсуждали, что зарплаты в школе — неинтересные. Я был этим расстроен. И женщина сказала, что в этой школе еще хорошо, что здесь нас любят и ценят. Потому что она работала в прошлом году в другом месте, и там она получала эти же деньги, но на две ставки.
Я пошел в школу, и это было моментом слабости. Потому что я не должен был туда идти. Я понимал, что это такое. Я знал, как будет. Я был слаб, когда пошел в школу, и был слаб, когда не выдержал и уволился.
«В школе я быстро достиг дна»
Я устроился в школу в середине этого января, а ушел уже в начале марта. Причин для увольнений было несколько. Вся атмосфера. В школе все концентрированнее и острее воспринималось. Как будто я смотрю телевизор в прямом эфире, прямо из сердца всего происходящего. Еще мне казалось, что если я в этом продолжаю участвовать, то я как будто поддерживаю, легимитизирую войну. А ведь нужно, наоборот, способствовать, чтобы все это, в конце концов, развалилось.
Я работал с детьми, это просто дети. Их нужно образовывать, давать им знания, нести доброе и вечное. Наверное, какая-то польза была от моей работы была, потому что школьники расстроились, когда узнали о моем увольнении. Но если бы я ушел позже, то было бы тяжелее, потому что ты детей шокируешь. Для них это предательство. Ты пообещал им, что будешь вести их куда-то за собой. И уходишь. И не можешь им сказать о настоящих причинах.
Но, кажется, я совершил предательство, когда уже пошел в школу. Потому что я, по сути, предал какую-то собственную идею. Идею того, что я против войны, я против системы.
Я всегда был против системы, мне всегда было выживать сложно. Я уходил из разных университетов, когда у нас были конфликты с руководством и с политикой партии. Когда была обязаловка участвовать в мероприятиях, когда пытались отправить по разнарядке куда-нибудь на площади в качестве массовки. А такое было всегда. Лет двадцать назад этого было меньше, и можно было спокойно уклониться.
У меня были начальники, которые говорили — как вообще можно судиться с государством? Одному преподавателю городская администрация не желала давать комнату в общежитии. Хотя человек лет двадцать работал в вузе. И он в итоге пошел в суд. Это страшно раздражало руководство.
Мне в целом близки негосударственные инициативы, идеи надгосударственности.
Понятно было, что я не откажусь от этих идей, когда устроюсь в школу, что это вынужденная мера. Но все равно мне казалось, что трудоустройство в школе — проигрыш. Было разочарование в себе. И очень быстро в школе я понял, что уже достиг дна и что невозможно здесь находиться.
Наверное, история с Цоем стала триггерной точкой, больше всего меня поразившей. Можно было дальше работать, если бы я понимал, что есть такой классный руководитель, который в школе специально включает «Группу крови». Это же тоже «фига в кармане». Но не получилось.
Когда я уходил из школы, у меня была железобетонная аргументация — вы очень мало платите. Меня отпустили без вопросов.
«Эмиграция — это будто смерть»
Я остался без работы. Было тяжело. Я тратил деньги, которые получил в школе. Там было тысяч 35 — зарплата, отпускные, больничный. Потом я опять искал подработки.
В этом году наш город стали все чаще атаковать украинские дроны. Я часто просыпался от сирен — это была уже ракетная опасность. Мои родные охали и ахали, но все равно к этому быстро привыкаешь, происходит нормализация.
В городе есть военное производство, по нему был прилет. Завод находится вдалеке от моего дома, так что особого страха мы не испытывали. Вряд ли в нас могло что-то попасть. Скорее, тревожность создавали сирены.
Я не обсуждал с незнакомыми людьми прилеты и вообще войну. Мало с кем общался. Изменений в какой-то общей атмосфере я не почувствовал. Стало ли больше агрессии? Я не заметил, в моем городе всегда хватало агрессивной коммуникации.
Мы обсуждали возможный переезд с женой. Она хотела бы уехать из России. Точнее, и хотела бы, и нет. Ей не нравится происходящее. Она бы хотела, чтобы ничего этого не было. Чтобы не надо было решать вопрос отъезда, который для многих неподъемный.
Разговоры о переезде у многих вызывают ужас. Мне кажется, потому, что эмиграция — это будто смерть. Непонятно, что будет дальше. Может реализовываться сразу множество сценариев. И один из сценариев — полное безденежье. У тебя ничего не получится. Ты можешь оказаться вытесненным в какую-то асоциальную жизнь. Будешь бомжом под мостом.
Считается: если ты переезжаешь, ты должен обязательно реализовать весь символический капитал, который у тебя был. Но это может просто не получиться — не потому, что материал прежней жизни хороший или плохой, а просто так сложились обстоятельства.
А если ты не реализовал все то, что ты накопил, значит, все, что ты накопил, гроша ломаного не стоит. И ты распишешься, что вся твоя прежняя жизнь была пустая. Не захочется ли в этот момент вернуться обратно?
Но даже если за границей у тебя есть шансы реализоваться, это не значит, что ты там закрепишься. В 2022 году мой приятель уехал с женой в Европу. Они пожили несколько месяцев и вернулись в Россию, потому что не смогли укорениться. У них была поддержка, друзья. Но они не смогли.
«Я не смогу все время бегать»
Я осознавал все страхи, но в какой-то момент я понял: все, надо уезжать. Меня не устраивало больше оставаться в России. Стал писать знакомым, которые уехали раньше — есть ли какие-то научные программы сейчас.
Несколько раз откладывал переезд. Потому что ничего не мог найти и не мог договориться с женой, как вообще это будет. Мне страшно было оставлять семью, страшно оставлять ребёнка. Но была еще другая мысль — если я уеду, это возможность не только для меня, но и для моей дочери. Я смогу дать ей какую-то возможность в будущем, если я здесь укоренюсь. Я бы хотел, чтобы мой ребенок мог себя реализовать. Дочь хочет после школы ехать за границу, получать образование.
После 2022 года закончилась какая-то эпоха. Закончилось что-то большое, то, что могло быть замечательным, то, что имело шанс на другую жизнь. В моей молодости, когда распался СССР, открылось поле возможностей, можно было реализовываться. Я чувствовал это, хотя был подростком.
Но сейчас скачок произошел в другую сторону. Болото затягивает тебя все глубже, и конца и края этому нет. Постепенно ухудшается все, и есть ощущение, что дальше будет только хуже. Даже если Путин уйдет, вряд ли это все закончится. Потому что многие заинтересованы в том, чтобы это продолжало существовать.
Я спрашивал у чата джипити — есть ли у человека с моими компетенциями шанс устроиться за границей. Перечислил все свои заслуги, регалии и спросил, могу ли я реализоваться не в России. Он ответил — шансы не очень большие, но если ты проявишь активность и силу, то это возможно.
Слухи о мобилизации, конечно, повлияли на мое решение о переезде. Они появились летом. Мне приходило несколько смс, что мои данные уточнены в реестре воинского учета. Но меня никуда не вызывали.
Думаю, если бы я попал на вторую волну мобилизации, я бы уже не выдержал во второй раз. Я не спрячусь нигде. Я не смогу все время бегать.
«Я бродил по ереванским улицам, и мне становилось все грустнее»
В итоге я свалил из России. Мне не хотелось валить. Мне хотелось уехать. Но получилось, что я свалил. Занял деньги и свалил. На границе меня ни о чем не спрашивали. Никаких вопросов я не вызвал.
Я уехал в Ереван, потому что здесь есть знакомые. Сейчас меня на несколько недель пустили к себе пожить друзья. Я активно ищу комнату, хотя это непросто. Вариантов совсем мало. Сегодня я поеду смотреть веранду в пригороде Еревана за 50 тысяч драм в месяц (около 120 евро). Но это в любом случае какой-то временный вариант.
Родным я сказал, что не могу найти работу в России и что мне предложили работу в Армении. Это не совсем честная легенда, но ничего лучше я придумать не смог. Я не знаю, как поступать. Мне некому посоветовать, и сам я тоже не знаю. Наверное, невозможно правильно решить.
У них даже мысли нет, что я переехал в качестве внутреннего протеста. Они легко приняли мою версию. Поехал — молодец. Давай, работай. Это еще такая возможность не задавать вопросов.
Я уже приезжал в Ереван в 2023 году на неделю. Это была репетиция. У меня были деньги, и я решил, что я потрачу их на то, чтобы просто посмотреть, как тут люди живут. Смогу ли я вообще выдержать?
Тогда меня поразило отношение к приезжим. Я встречался с моими друзьями, не мог найти кафе и стоял на улице, крутил телефон, чтобы понять местоположение. Это было уже вечером. Мимо шла девушка, она остановилась и спросила, может ли она мне помочь? Девушка обратилась не по-армянски. То есть, она понимала, что я не местный житель.
Но если честно, дурацкая была поездка, и чувствовал я себя не очень. Наверное, это было связано с ощущением переезда, разрыва, который мог случиться. Я пытался представить, каково это здесь находиться одному. Я бродил по ереванским улицам, бродил, и мне становилось все грустнее и грустнее. Было острое чувства одиночества. Возможно, страх переезда связан еще и с тем, что ты переедешь и окажешься один.
Тогда я остановился в квартире, и ее хозяйка рассказывала мне о другом своем постоятельце — 70-летнем россиянине. Он был активный — все время ходил по каким-то организациям, встречался с какими-то людьми. А я бы так не смог. Мне проще письма рассылать. Когда переезжаешь, ты выходишь из зоны комфорта.
Переезд — это плохо для интровертов. А я интроверт.
«В России я исчерпал все ресурсы, все стратегии»
Прошло уже три недели после моего отъезда. Я все еще не верю, что я взял и переехал. Все еще думаю, что это какая-то игра, что это понарошку. Бывает, просыпаешься и думаешь — черт возьми, что я тут делаю вообще?
Стало меньше страха. Но есть какая-то оцепенелость. То есть, я ищу работу, ищу квартиры. Но в целом не знаю, за что браться, где я могу себя найти, куда дальше двигаться. Я пытаюсь заниматься тем, чем я раньше занимался, но понимаю, что это какие-то крохи. Но я готов эти крохи найти.
В целом меньше стало каких-то переживаний. Наверное, потому что я стал действовать. Я просто действую. В России был один главный вопрос — как уехать. После переезда забот стало много сразу. Надо съездить туда, поговорить с этими, написать заявку здесь, посмотреть какую-нибудь вакансию там. Голова кругом, и это хорошо.
Мой отъезд из России — это тяжелая и большая работа. Она шла с 2022-го по 2026-й годы. В итоге я исчерпал все ресурсы, все стратегии. И понял, что остался только переезд.
Оказалось, что не так уж и страшно переезжать.
У меня до сих пор нет уверенности, что я не вернусь. Потому что в России — пожилые родители. В России семья, которую я, правда, хочу увезти.
Страх мобилизации по-прежнему никуда не делся. Я по-прежнему боюсь, что придет повестка, и я не смогу нормально приехать в Россию. Если, например, что-то случится с родными.
В России у меня еще был страх, что я вовремя не уеду. Складывалась сложная конфигурация — с одной стороны, ты боишься, что уедешь, а с другой — что ты не уедешь. Похоже на шизофрению. Вот так люди живут с шизофренией — происходит раскол понимания мира, понимания происходящего. У человека расколотое сознание.
Я почему-то понимаю, почему обращаются к психологу после эмиграции. Думаю, что мне пока еще рано. Сейчас есть общение, знакомства. Ты берешь сейчас интервью, и это тоже какая-то поддерживающая история. Здорово поговорить и что-то понять, может быть, для самого себя. Это лучше, чем не проговорить.
Где я буду дальше? Сейчас моя цель — устроиться в Ереване. Что будет потом? Возможно, Бразилия. Буду гулять там в белых штанах. Это моя мечта. Хотя я все равно боюсь.
*Внесен в реестр «иноагентов»