В тот день 17-летняя Александра никому, даже подругам, не рассказала, что один из парней изнасиловал её. Следующие 1,5 месяца девушка провела в психиатрической больнице. Препараты помогли ей вытеснить из памяти трагедию.
Много лет она старалась не говорить и не думать о случившемся, мучила себя вопросами: почему не сопротивлялась, почему не звала на помощь. Александра также не пошла в полицию, хотя тот самый кирпичный дом с балконом стоял по соседству с её домом — через дорогу. И училась она с тем мужчиной в одной школе.
Сейчас Александре 31. Она решила найти человека, который совершил насилие. Она считает важным рассказать о своей истории, о том, насколько случившееся повлияло на её жизнь. Так она хочет поддержать других переживших насилие и объяснить, почему считает важным говорить о произошедшем даже спустя годы.
В редакцию «Людей Байкала» Александра написала после того, как прочитала текст о композиторе Евгении Маслобоеве. Он был её преподавателем. Прочитав текст о Маслобоеве, Александра поняла, что должна поделиться случившимся с ней.
Мы не можем подтвердить слова героини, но верим ей и считаем, что такие истории должны быть рассказаны. Важно понимать, что любое насилие — ненормально.
В тексте присутствует описание сексуализированного насилия и нецензурная лексика. Если для вас это неприемлемо, не читайте материал.
В ЭТОМ ТЕКСТЕ:
- Как Александра оказалась в квартире через дорогу от её дома
- «Почему я не кричала?»: что произошло
- Александра рассказала о насилии подругам — они посмеялись
- Полтора месяца в психиатрической больнице и годы молчания
- «У меня тоже были подобные истории». Что Александра рассказала мужу и матери
- Как пережитое повлияло на сексуальность и отношение к материнству
- Лицо, которое распадается на пиксели. Как Александра ищет того человека
«Решила сходить проверить»
Это был 2012 год, я как раз окончила первый курс. Родители уехали на дачу, и я позвала подружек домой. Они вышли в магазин — и всё, и потерялись, короче. Я всю ночь не спала, утром решила выйти на пробежку и подышать воздухом. Уже начала переживать, позвонила подругам: оказалось, они познакомились с парнями в магазине и пошли к ним домой. Парней было двое.
Я насторожилась, но подруги сказали, типа, сможешь к нам тоже прийти? Сказали, что у них всё хорошо, всё вообще замечательно. Я такая — ну ладно, решила сходить проверить. Это как раз через дорогу от моего дома было — пересечение 2-й Железнодорожной и улицы Румянцева.
Я поднялась на второй этаж кирпичной пятиэтажки. Сначала всё было нормально, мы общались. Я спросила подруг, когда они пойдут домой. Они такие: «Мы ещё тут посидим». Почему-то и я там осталась — вот даже реально не могу вспомнить почему.
Это обычная квартира, кажется, двухкомнатная. Обстановка — диван, телевизор. Шёл какой-то чемпионат. Я перед выходом смотрела футбольный матч, потом пришла — они тоже смотрели.
Я сидела с ними в гостиной, и в какой-то момент девочки, мои две подружки, ушли с одним парнем, тёмненьким, в другую комнату. У этих парней ещё рост отличался сильно. Парень, который с подругами пошёл, был такой низкий, где-то 164 сантиметра, а этот, светловолосый, прямо был высокий.
«Почему я не кричала?»
Подошёл ко мне этот человек, отвёл на кухню и начал разговор какой-то — вообще издалека, просто спросил: как дела там, что там, про мои увлечения. Я подумала, что мне всё равно нечем заняться, пока я подруг жду.
Потом он уже начал накручивать какие-то свои вопросы, меня как бы склонять к вот этому… Господи, как это назвать… Как это можно назвать, кроме «насилие», — вообще какое-то слово можно ещё применять? Не знаю, «соитие» или что… Может, как-то так назвать пока что. Буду говорить словами, которые приходят в голову.
Он сидел напротив меня, смотрел в упор. Это было что-то по типу зомбирования, или когда человека вводят в транс, ну вот как гадалки — умеют просто заболтать. Он говорил мне фразы якобы: «Ну вот, ты же молодая, тебе будет больно, когда ты будешь первый раз это делать, поэтому я тебе помогу». Он прямо обрабатывал конкретно.
Я вошла в такой ступор: какое-то бессознательное состояние, когда ты не можешь немножко контролировать свои действия. Мы вели диалог: он говорил, говорил, говорил и ловил мою реакцию — насколько я уже готова пойти с ним куда-то и что-то сделать.
Причём обычно же в таких случаях люди хотя бы там, не знаю, кричать могут, или хотя бы думают о том, что нужно закричать. У меня были подруги в соседней комнате. Они их не то чтобы напоили, я их видела за какой-то час до того, что произошло. Ну то есть как-то можно было среагировать на ситуацию.
Я всё время об этом думала потом. Почему я не кричала, не вырывалась, не говорила, что что-то мне не нравится, да? То есть почему я пошла и сделала всё, что он мне говорил? То есть, ну как вот можно так? Это было самое страшное на самом деле, потому что как будто против воли. Точнее не против воли, а как будто волю ослабляет у тебя, и ты такая: «Ну ладно, всё, я сделаю это, пойду с ним».
Помогите нам продолжать эту работу
Большие истории требуют времени, журналистов и редакторов. «Люди Байкала» работают благодаря поддержке читателей.
«Я тебе руками порву»
Он понял, видимо, что я уже в хорошем таком состоянии ступора, и в какой-то момент просто сказал — пойдём в ванную. Я такая — ну и всё. И я пошла, история простая. Кроме ступора, может быть, страх какой-то ещё был.
А в ванной уже под действием его психологического давления просто делала, что он говорит. В подробностях, конечно, не буду объяснять, но, получается, проникновения не было. Я вся сжалась, я была такой кусок нерва одного, и у него не получилось… ну… войти.
И он говорит: «Ну тогда вставай в ванную, давай я тебе типа руками, короче, порву». Перед этим сказал: «Я тебя избавлю от боли». Короче, ну вот такое, типа какой-то спаситель невероятный. Это просто пиздец, извиняюсь, ну просто другими словами уже не назову.
Получается, он что-то там руками делал, я вообще ничего не понимала, что происходит. Он ещё пытался добиться того, чтобы пошла кровь, а её не было. А я перед этим встречалась с парнем. И у нас был первый раз, но я не поняла, что это было оно. Скорее всего, я уже не была девственницей, но и как бы кровь-то — это не обязательно.
И вот я стою в ванне, и он говорит: «Всё, типа, вылезай из ванны». В общем, так как у него не получилось войти, куда он хотел, он решил, что можно использовать меня. Заставил меня ртом всё это отрабатывать. Короче, не знаю, где здесь была логика, что он меня спасает, научить чему-то хотел…
Прошло минут, наверное, 30 максимум. За это время я ни разу не закричала. Ну то есть не было такого, чтобы я пыталась позвать на помощь или вырваться, хотя он меня вообще не держал. У меня не было вообще никаких синяков, не было ничего в обычном понимании вот такого киношного насилия, когда тебя избивают, убивают и всё на свете, а на тебе остаётся куча следов, кроме ДНК.
Подруги всё время были в той комнате, получается, в которую их отвёл этот второй парень. Я так понимаю, что они вдвоём как-то действовали. Я вышла из ванной и дождалась, когда подруги тоже пойдут домой, как будто бы ничего не было. Я не начала убегать или ещё что-то, я такого не делала. Я сделала вид, что ничего не произошло.
«Парни махали нам с балкона»
Мы вышли на улицу, и парни махали нам с балкона. Самое страшное — я никому ничего не рассказала о моём состоянии, ушла в том же ступоре. Он мог что-то сделать со мной ещё — это я потом думала об этом. Если человек уже настроился, он же и убить может. Даже если есть в соседней комнате там какие-то люди.
Этот человек сказал, что у него, типа, жена родила, и там стояла в прихожей несобранная детская деревянная кровать. Может быть, до сих пор он женат на этой женщине, я не знаю, как у человека жизнь сложилась. Я видела его тогда последний раз — первый и последний. Хотя мы жили напротив и могли встретиться. Но нет, мы ни разу не виделись, ни где-то случайно, ни в магазине.
У меня были мысли последить за детской площадкой. Если была жена, был ребёнок, наверное, они выходили куда-то на коляске — такая логическая цепочка у меня складывалась. Я хотела что-то рассказать. Я эту мысль вынашивала, потом подумала, что не хочу в это лезть. Это просто было бы бредом: каждую выходящую мамочку с ребёнком я бы допрашивала — так это бы выглядело? С 2016 года я там больше не живу.
«Подруги только посмеялись надо мной»
Подруги ничего не заметили. Мы оттуда спокойно ушли, живы и здоровы все. И я не сказала в этот день ничего, потому что я сначала находилась будто под вот этим каким-то страхом, чем-то таким остаточным, видимо.
Мы с подругами потом поехали в Аршан отдыхать. Я не собиралась ничего говорить, но там мы на спор выпили большое количество водки в чистом виде. Под действием алкоголя я им рассказала. Они тоже были под алкоголем и только посмеялись надо мной. Потом мы больше об этом не говорили. Я не стала уже больше возвращаться к этой теме.
Я боялась кому-то рассказать, я не пошла в полицию, конечно же. Мне было стыдно, был страх. Родителям мне не хотелось говорить, я думала, что они запрут меня, перестанут отпускать из дома. А в полицию одна бы я не пошла: в 17 лет у тебя нет ещё таких прав, чтобы в полицию заявить, родители всё равно бы тогда узнали (несовершеннолетние могут сами подать заявление в полицию, но сотрудники органов обязаны уведомить об этом родителей или законных представителей — ЛБ).
«Насилие триггерит сильнее, чем смерть»
Я тяжело переживала эту ситуацию. Мне диагностировали БАР (биполярное аффективное расстройство — ЛБ) второго типа, я попала в психиатрическую клинику. Июль и половину августа я провела там. Мои родители вообще не знали, что делать. Я до сих пор принимаю нейролептики.
Всё общение с подругами оборвалось после того, как меня забрали в больницу. Подруги и не поняли, наверное, что произошло. Если, конечно, они не помнят пьяные разговоры. Они тогда даже не позвонили и не узнали, где я пропадала, мне же не дали с собой телефон. Одна только из девочек спросила, что со мной, мама тогда сказала, что я уехала к бабушке.
Я потом изучала психологию — смерть родителей или смерть близкого человека обычно становится триггером заболеваний, связанных с психикой. А насилие порой триггерит даже сильнее, чем смерть. Смерть переживать где-то даже проще, чем вот такой случай.
Пока я находилась на медикаментозном лечении, на препаратах, очень много информации я до какого-то момента жизни просто не помнила. Вспоминала как будто где-то далеко-далеко, в подсознании.
Я ещё несколько лет ходила через этот двор спокойно. Как-то раньше меня сильно так не волновала эта история, я, в принципе, нормально существовала. А потом воспоминания начали как-то всплывать. Когда я в первую беременность прекратила на долгое время принимать препараты, меня очень сильно накрыло — в 2019 году. Я рассказала мужу.
До беременности много раз проговаривала эту тему с психологом — с одним, потом с другим. Каждый раз, когда я об этом вспоминала, меня гложили мысли, почему я всё-таки не пошла в полицию. Всегда хотелось это обнародовать, что ли, чтобы как-то обезопасить других людей. Вдруг этот человек до сих пор этим занимается.
Родителям вообще позже рассказала. Они, конечно, были в шоке сначала. Но они поняли, что тут уже как бы ничего не могут сделать, времени прошло очень много. Просто поговорили со мной, поддержали. Мама сказала, что ничего страшного. В смысле, понятно, что страшное произошло, но как бы сейчас-то уже всё.
C мамой тоже какие-то истории происходили. Она мне раньше о них ничего не рассказала. Говорит: «У меня тоже в молодости были подобные истории». Не знаю, что у неё случилось, но, в общем, мы как-то так поговорили — и всё. И больше мы не затрагивали эту тему ни с родителями, ни с мужем.
«Если лезут в моё поле, мне это не всегда нравится»
С мужем мы познакомились через год после этой истории — тогда у меня были проблемы в сексуальном плане, было сложно начать отношения. Потом вроде как-то ничего, нормально, всё стабилизировалось. У нас была прям страсть с мужем, когда жить, дышать первые дни не можешь.
Но у меня до сих пор бывает такое, что я не хочу, чтобы ко мне прикасались. Я, в принципе, такая с детства: не люблю, когда меня кто-то целует или ещё что-то. Я бы не сказала, что холодный человек, но если лезут в моё поле, без спроса особенно, мне это не всегда нравится. Если муж настаивает, а я не хочу, то и всё, я не буду этого делать, угождать. В принципе, я потом поняла, что это нормально, я и не обязана.
Мы с мужем живём вместе с 2013 года, как познакомились. После рождения первого ребёнка мне уже не так нравилось что-то в наших отношениях.
Я купила курс по сексологии на день рождения, и где-то на середине курса у меня наступила вторая беременность. Я не до конца прошла курс, но получила сертификат. Я хотела в этой сфере развиваться, но потом поняла, что слишком для меня всё равно это закрытая тема, я пока не могу об этом так открыто говорить. Поэтому больше для себя курс прошла: на мышцы тазового дна, на вот эту всю закрытость там много упражнений. Наверное, закрытость частично связана с этой историей.
Сейчас я в декрете с младшим ребёнком, ему месяц. А так я хореограф и психолог. Живу в Иркутске.
«Лучше не рожать»
Я очень долго подходила к беременности. Переживала, что моё генетическое заболевание передастся ребёнку. «Лучше не рожать» — так говорили некоторые психотерапевты, с которыми я консультировалась. Мужу я сразу сказала, что у меня заболевание, что оно может передаться детям.
Я больше переживаю, что передам детям заболевание, а не из-за риска, что они столкнутся с насилием. У меня, правда, оба мальчика. Я читала недавно, что у девочек риск попасть в такую ситуацию выше. Понятно, что никто не застрахован (по данным фонда «Тебе поверят», с насилием сталкивается примерно каждая пятая девочка и каждый седьмой мальчик — ЛБ).
Мы уже проговариваем эту тему со старшим сыном, ему шесть лет. Купили книгу «Интимный ликбез с родителями и без». Про «правило трусиков», естественно, рассказываем. Конечно, он смеётся пока что. Но он ходит с дедушкой на площадку часто, мне тревожно отпускать его. Понятно, что не каждый день, но мы периодически затрагиваем эту тему.
Недавно я беременная ходила, сын начал вопросы задавать, как ребёнок, как там что, начали более подробно эту тему изучать. Раньше мы ходили везде вместе, сейчас он уже хочет отдельно. Отпускать его боязно, и мы сейчас будем ещё более конкретно проговаривать, прямо как на экзамене: чтобы он сам говорил, что нельзя. У детей это намного всё сложнее, надеюсь, что до него дойдёт наконец-то.
«Буду искать этого человека»
Нам о насилии не рассказывали, и из этого как раз исходят многие проблемы, многие истории, что мы не можем защитить себя. Мне из-за незнания не хватило смелости, может быть. Я побоялась кричать. Родители всегда только говорили: «Не ходи с незнакомыми куда-либо». Ну, кто ж кого когда слушает-то, особенно в 17 лет. Это же так весело!
Сейчас я решила, что буду искать этого человека. Я знаю данные о нём, но не помню его фамилии. Он учился в моей школе, 36 лицей в Иркутске. Я по лицу его вспомнила, а потом ещё как-то мне пришла эта информация. Оказывается, они вдвоём с другом учились в одном классе, выпустились в 2005–2007 годах, скорее всего, где-то в этом промежутке. Я тогда училась в этом лицее, примерно в пятом-девятом классе, мы пересекались.
Я постоянно забываю, в каком году я сама вообще там училась, — проблемы с головой. Я не знаю, что будет дальше. Но у меня очень хорошая память на лица. Он выглядел довольно молодо, как будто несколько лет назад закончил школу.
Черты лица у меня память вытесняет, конечно, — как когда в фильмах или в новостях блюрят. Но, мне кажется, если я прямо увижу лицо, я узнаю: потому что я начала перебирать парней — и как бы нет, нет, нет, на левого человека я точно не покажу. Если я их увижу вместе, я точно вспомню.
Я пробовала поискать через разные группы ВКонтакте, лицейские наши, вроде бы там нет этого человека. Нужно как-то достать фотографии: например, обратиться в школу, либо найти бывших учеников этих лет и попросить у них альбомы с выпускного. Я по фотографии смогу узнать или проверить квартиру — не знаю, представиться кем-то и сходить в квартиру…
Это какая-то уже глобальная проблема в нашем обществе, что абьюзу не придавали значения. И это ко всему относится. Я сама часто читаю о разных проблемах, когда женские права как-то ограничены, например, как мужья детей воруют и всё такое. Недавно поднималась тема с харассментом — я ещё тогда думала, что тоже надо как-то помогать. Это какой-то мой вклад.
Я не подавала заявление. Но, возможно, я такая не одна была. Если человек такое попробовал проделать и ему за это ничего не было, скорее всего, он будет так делать ещё. За сроком давности уже ничего не докажешь, как я понимаю. Я за то, чтобы срок давности по таким статьям вообще отменили, конечно.
Если описанные Александрой действия квалифицировать как насильственные действия сексуального характера в отношении несовершеннолетней (п. «а» ч. 3 ст. 132 УК РФ), они относятся к особо тяжким преступлениям. Срок давности для них составляет 15 лет и исчисляется со дня совершения преступления. Александре было 17 лет, события произошли летом 2012 года, поэтому этот срок может истечь летом 2027 года. Окончательную юридическую квалификацию произошедшего могут дать следствие и суд.
Я решилась рассказать свою историю, когда прочитала текст про Евгения Викторовича (Маслобоева, музыканта, которого бывшие ученицы обвинили в изнасилованиях, — ЛБ). Он преподавал МХК у меня в лицее. Я очень часто с ним общалась: у нас был кружок по барабанам и группа музыкальная. Вообще была удивлена, так как человеком он казался приличным.
Полезно такие истории (о переживших сексуализированное насилие — ЛБ) читать. Думала, что уже это никому неинтересно и что бессмысленно как-то. А оказывается, нет.
Изображения к этому тексту сгененированы при помощи искуственного интеллекта